— Ты сверху, — командует, закидывает руки за голову.

Его хищный взгляд зорко следит за каждым моим шагом. Чувствую дикое возбуждение и предвкушение. Коленки начинают дрожать. Герман откидывает простынь в сторону, взглядом призывает меня не медлить. Я залезаю на кровать, потом на Соболя. Верчу бедрами, усиливая трение между нами. Он прикусывает губу, руками крепче сжимает прутья кровати, не трогает меня.

— Нравится? — чувство власти над этим мужчиной кружит голову.

Прикрывает глаза в знак одобрения, и это придает больше уверенности. Я чувствую себя наездницей на своенравном жеребце. Чувствую под собой, как напруживаются мышцы, как вдоль позвоночника от напряжения выступает пот. Закрываю глаза, не в силах шелохнуться. Медленно поднимаюсь, медленно опускаюсь.

— Быстрее.

— Меня все устраивает, — приоткрываю один глаз, Герман шипит сквозь зубы. Отпускает прутья, хватает меня за бедра и задает нужный ему темп. Я теряю контроль над нашими телами, теперь он руководит так, как ему нужно. Опираюсь ладонями об грудь Германа, приподнимаю бедра и застываю.

Мы смотрим друг другу в глаза. Серые глаза светлеют, становятся совсем прозрачными. В них калейдоскопом сменяют друг друга эмоции, за которыми не успеваю уследить. Сейчас смотрит с таким желанием, что становится не по себе. Через секунду вижу недовольство, потом возникает какая-та нежность, она находит отклик во мне. Я заполняюсь этой нежностью до самых макушек.

Впиваюсь ногтями в мускулистые плечи, облизываю пересохшие губы. Обжигающий жар опаляет сначала низ живота, затем устремляется вверх к груди. Я зажмуриваю глаза, вскрикиваю, хватаю ртом воздух, не в силах прийти себя. Да, вот так... И так каждый раз... Наша близость не поддается словам, тут нужно только чувствовать.

Несколько мощных толчков, Герман замирает, стиснув мои бедра пальцами. Не шевелимся. Кажется, вдвоем выпадаем из реальности. Обессиленно сползаю с влажного тела Соболя, жмусь к его боку. Его рука касается моих волос, лениво перебирает пряди.

— Тебе хорошо со мной? — тянет поговорить по душам.

Хочется узнать, какое место я занимаю в его душе, чувствует ли он привыкание, как я. Тысяча невысказанных вопросов зудят в моей голове, но осмеливаюсь я задать только один.

Он молчит, равномерно дышит. Приподнимаю голову, досадливо прикусываю губу, Герман не смотрит на меня. Считаю до пяти, осторожно отстраняюсь. Спустив ноги с кровати, вздрагиваю, его ладонь касается моей поясницы.

— Мне хорошо с тобой, но не строй иллюзий. Эта неделя ничего не значит.

— Мне не двадцать лет, чтобы придумывать сказку, закрывая глаза на жестокую реальность, — встаю, по внутренней стороне бедра чувствую его стекающую сперму.

Поднимаю с пола полотенце, скрываюсь в ванной. Привожу себя в порядок. Когда я вновь появляюсь в комнате, Герман все так же лежит на кровати, прикрывшись простыней. Под его задумчивым взглядом достаю из комода трусики, сарафан на тонких бретелях.

— Мы сегодня будем завтракать? — оборачиваюсь, держа в руке расческу.

Он кивает, не смущаясь своей наготы, идет в ванную.

Как только за ним закрывается дверь, опускаюсь на стул и грустно смотрю перед собой. Полчаса назад я готова была обнять весь мир, меня переполняла беспричинная радость, сейчас я хочу спрятаться и не делать вид, что мне все равно до слов, сказанных сухим тоном.

Больно... Больно осознавать, что ничего у нас не будет. Не имею права мечтать дальше семи дней. Мое счастье измеряется неделей. За эту неделю могу его обнимать, целовать, шептать глупости, возможно, доверить свое сердце, но... Потом иметь силы с достоинством его отпустить, не истерить, не просить и не умолять.

— Марьян, — вздрагиваю, смущаюсь, так как не слышала, как Герман вышел из ванной.

На бедрах - полотенце, на плечах и груди - капельки воды. Заставляю себя улыбнуться, он подходит ко мне, присаживается на корточки. Заглядывает в глаза, берет мои руки и перебирает пальцы.

— Один раз я позволил себе серьезные отношения, как и полагается нормальным людям.

— Я уже догадываюсь, что ты сейчас скажешь.

— Да, каждый раз, когда меня накрывает желание быть как все, я вспоминаю своих родителей и ту несчастную, которая была со мной, — прикасается к моей щеке, вздыхает. — Не очаровывайся мной. Хорошо? — с улыбкой щелкает по носу.

Нужно обидеться для вида, съязвить, с трудом подавляю приступ грусти. Я почему-то и не ревную к той, которая не побоялась рискнуть. Ее нет, а судя по тону Соболя, любви между ними не было.

— Очаровываться? Слишком большое у вас самомнение, Герман Александрович, — шире улыбаюсь, глубже прячу свою тоску от сказанных им слов. Моему желудку уже надоели разговоры, он громко урчит.

— Сейчас оденусь, пойдем позавтракаем, — поднимается, мне хватает сил удерживать улыбку.

***

—Кто тебя воспитывал, когда умер отец? — знать о Германе хочется все, хоть и понимаю, что это чревато потом сердечной недостаточностью от тоски.

— Дядя, — лаконично отвечает, бросая на меня испытывающий взгляд поверх бокала.

— Брат отца или матери?

— Просто дядя. Он мне не родственник, но ему доверили опеку над несовершеннолетним, — судя по ироничной улыбке, опека там достигнута при помощи шантажа, угрозы и давления.

Вряд ли «дядя» обивал пороги всех комиссий, чтобы добиться воссоединения с «племянником».

— Уверена, он вкладывал в тебя мысль отомстить.

— Ничего подобного.

— Тогда почему... — вопрос до конца не озвучиваю.

Не потому, что как-то неловко или непросто, не могу. Я по-прежнему абстрагированно отношусь к тому, что Герман с легкостью переступает границы закона, без совести совершает такие поступки, от которых волосы шевелятся даже в самом интимном месте.

— Наверное, это в крови. Генетически, — ехидно улыбается, впитывая в себя мою реакцию.

Он энергетический вампир, ему нравится питаться эмоциями людей, будь они положительными или отрицательными. То я и думаю, почему возле него вечно чувствую себя выжатой, как лимон. И в разговорах, и в постели.

— Тебе нравится то, чем ты занимаешься?

— Мне нравится чувствовать себя свободным.

— Разве свобода в том, чтобы...

— Чтобы убивать? — посмеивается над моим замешательством, а я никак не могу переварить, что он так легко говорит об ужасных вещах.

Разум сразу же строгим голосом напоминает, насколько мы с ним разные, нет точек соприкосновений, глупое сердце обиженно сопит, тяжко вздыхает.

— Ты не боишься, что тебя посадят?

— В тебе проснулся юрист? — крутит бокал за ножку, ощущение, что он иронизирует над моими вопросами. — Нет, не боюсь. Ты же будешь мне передачки носить и ждать раз в год свиданки?

От его юмора мне становится плохо, еда застревает в горле. Поспешно беру бокал с вином, делаю глоток.

— Шутишь?

— Конечно.

— Отсюда ты летишь со мной в Майами?

— Нет. Ты летишь к себе, я лечу к себе.

Горжусь собой. Я сумела сохранить улыбку, торжественно поднять бокал, произнести «за скорую свободу». Он поддерживает мой тост, чокается и прищуренно за мной наблюдает.

Не верит. Не верит ни моей улыбке, ни моим словам, но молчит, не произносит напрасных обещаний. Его изюминка в том, он не вешает лапшу на уши. С первой встречи четко озвучивает свои пожелания, приказы.

Сумею забыть эту неделю. Ради себя.

38 глава

38 глава

Влюбиться за неделю? Не верила в такое, но оказалось, что на практике вполне возможно. Влюбиться и знать, что ничего не получится — бывает, практикуем это в жизни. Влюбиться и не показывать вида, что изнываешь от тоски, уже рыдаешь горькими слезами от предстоящей разлуки? Именно этим я и занималась последние три дня.

Я улыбаюсь. Шире, жизнерадостнее, делаю вид, что безумно счастлива окончанию этого странного отпуска, который перевернул мою жизнь с ног на голову. Я сумею его обмануть и обмануть себя на время. Что будет потом со мной, его не касается.

— Твой билет, — я ненавижу этот билет всей душой. Хочу разодрать в клочья его билет со своим и навсегда остаться в чудесной Мексике. — Отпуск прошел замечательно, — сложно улыбаться, когда сердце разрывается на части.

Герман на мгновение поднимает на меня глаза, оторвавшись от своего телефона. Я хочу быть его телефоном, чтобы его пальцы не спеша прикасались ко мне, а задумчивый взгляд скользил по мне.

— Надеюсь, удовлетворил свое «хочу», больше не будешь врываться в мою жизнь, — нужно как можно больше иронии и язвительности, не показывать, насколько сложно дается это чертово расставание.

А еще лучше, просто замолчать и делать вид, что ждешь не дождешься, когда объявят посадку. К моему счастью, первая вылетаю я. Не мне смотреть вслед, не мне придется стоять в зале ожидания и провожать глазами самолет.

Хочется спросить: «Ты будешь по мне скучать?» Хочется заглянуть в его глаза и увидеть сожаление о том, что наши жизни никогда не пересекутся в одной плоскости. Хочется услышать: «Ты лучшее, что случилось в моей жизни». Но ничего этого нет, он усмехается и молчит.

Кусаю изнутри щеку, пытаюсь на него не пялиться, а не получается. Смотрю до рези в глазах, стараюсь по максимуму запомнить его таким красивым, отдохнувшим, загорелым. Мои губы, руки будут помнить гладкость и вкус его кожи. Тело будет помнить его тело. Я научусь дышать без его дыхания. Люди ведь живут на искусственном аппарате?