– Что случилось? – хрипло бормочет он, а я жду, когда он посмотрит на меня. Показываю на окна, на огни, и когда Леви оборачивается, один падает прямо на него. Я вижу, как он улыбается и встает, придерживая на себе одеяло. В ту же минуту кто-то входит в дом.

– О господи, как же я рада, что вы здесь! Что мы вас нашли! – Это Пиа.

– А я надеялся, что ты, как и я, не забыла про эту хижину. Вернее, я на нее случайно наткнулся. – Леви поворачивается и выжидающе смотрит на меня. – Думаю, с ней все хорошо, но мы здорово промокли. Она очень замерзла.

– В ста метрах за хижиной заканчивается проселочная дорога. По ней приезжает сюда лесник. Когда я вспомнила про хижину, мы поехали на машине. Буря повалила несколько деревьев, и дорога оказалась перегорожена, поэтому все и заняло так много времени. Поисковый отряд еще работает, нужно сообщить им по рации, что вы с нами. – Я вижу при свете фонарика, как Пиа, улыбаясь все шире, похлопывает Леви по плечу.

– Собирайтесь и выходите.

Пиа выходит, я по-прежнему слышу вдалеке ее голос. Леви подходит ко мне.

– Как ты себя чувствуешь?

Я на секунду задерживаю дыхание, надеясь, что он не заметит. Об этом меня уже давно никто не спрашивал. Всегда спрашивают, все ли в порядке или как у меня дела. И не спрашивают, как я себя чувствую. Наверное, никто не видит разницы в этих вопросах, а я вижу. Потому что, думаю, он действительно хочет это знать. Раз спрашивает, хотя знает, что ответа не получит.

Поэтому я только смотрю на него, крепко вцепившись в одеяло. Леви снимает мои вещи с подлокотника дивана и кривится.

– Было бы слишком большой роскошью, если бы они уже высохли… или хотя бы немного подсохли. – Он вздыхает. – Что ж, значит, придется взять одеяла с собой. Прихвати свои вещи, – надевая бейсболку, говорит он.

Та явно еще насквозь мокрая, и вид у него совершенно дурацкий – со старым одеялом, закрывающим его, как юбка, от пупка до лодыжек, в сидящей набекрень красно-черной бейсболке. Он берет свои джинсы и кеды, куда запихнул носки. Смотрит на меня выжидающе. Я еще пытаюсь окончательно проснуться, но поднимаюсь, и от боли тут же перехватывает дыхание. Тотчас поджав левую ногу, стою, как фламинго. Прижимая к себе одеяло, гляжу вниз, но здесь слишком темно, чтобы что-то разглядеть.

– Ханна?

Я снова сажусь и вытягиваю ногу на свет, проникающий снаружи. Стараясь при этом как можно больше прикрыть ноги одеялом. Леви не должен их увидеть. Ступня так распухла, что кажется принадлежащей не мне, а кому-то другому!

– Вот дерьмо-то, а! – ругается Леви, сразу же извиняясь. А ведь он прав. Я быстро опускаю ногу.

Снова пытаюсь встать, и как-то мне это удается.

– Ты думаешь вообще, что делаешь?

Я вопросительно смотрю на него. Встаю, нет?

– Нога у тебя выглядит так, словно ее насосом надули. Я отнесу тебя к машине.

Я чуть не расхохоталась во все горло. Это он всерьез? Качаю головой и, шатаясь, наклоняюсь за рюкзаком. Блокнот отсырел. Письма к Иззи, думаю, не выжили. Недолго думая, засовываю его обратно в рюкзак и, прихватив вещи, запихиваю их туда же. Все равно рюкзак сырой, и это уже не имеет значения. Следом утрамбовываю туда обувь, по-прежнему раскачиваясь на одной ноге. Остается только Мо.

– Вперед! Я возьму его. – Леви намеревается ухватить рюкзак и меня, но я отскакиваю в сторону и на одной ноге прыгаю к двери. Раз, два, три. Выглядит это, должно быть, по-дурацки, но мне все равно. Хуже удается игнорировать боль, пронзающую ногу с каждым скачком.

О нет! Одеяло начинает соскальзывать. В последний момент подхватываю его, зато рюкзак грохается на пол, а за ним чуть было не падаю и я сама.

– Быстрее! Сейчас они нас обгонят! Просто прыгай дальше. Это не так уж и трудно. Ты ведь до сих пор прекрасно знала, как это делается.

Иззи сердится на меня, потому что мы проигрываем соревнование по прыжкам в мешках, а она ведь непременно хотела, чтобы мы втиснулись в этот большой мешок вдвоем. Меня душит смех. Иззи ругается на чем свет стоит, а я корчусь, потому что мне ужасно смешно. Мы теряем равновесие. Нас уже кто-то обгоняет, и Иззи пытается прыгать одна. Вскрикнув, мы падаем. Мы – куча из ног и рук, над и между нами грубый колючий мешок. Волосы у Иззи торчат во все стороны, у меня на глазах слезы. Наконец Иззи, не выдержав, прыскает. Мы хохочем до упаду, пока все у нас не начинает болеть от счастья.

Вдох, выдох, Ханна! Ты сможешь! Оглянувшись через плечо, я вижу стоящего со скрещенными на груди руками Леви и Мо, предателя, сидящего рядом с ним.

Воспоминание прогрызает меня насквозь, и я не могу избавиться от ощущения, что делаю все сейчас ради Иззи. Как глупо! Совсем чокнулась! Это не мешок, и я не на вечеринке. Никакого удовольствия мне это не доставляет, и счастья я не испытываю. Это какое-то старое одеяло, и я с опухшей ногой скачу по дурацкой хижине в темноте, на глазах у парня, которого не знаю. Еще прыжок. И еще один. Закусив губу, наконец добираюсь до двери и могу опереться. Чувствую в ступне пульсацию. Пиа бросает на меня быстрый взгляд. Она разговаривает с тремя мужчинами, которых я не знаю и никогда прежде не видела.

Вздрагиваю от испуга, услышав прямо за собой голос Леви.

– Так, а теперь я с удовольствием отнесу тебя к машине. Ты получила возможность доскакать до двери, теперь мне разрешается остаток пути донести тебя.

Я зло сверкаю глазами, но он лишь сухо отвечает:

– Это называется компромисс.

Снова смотрю на Пиу, затем на раскисшую землю.

– Ну, давай же, Ханна! Тебе нужно к врачу, и нам обоим срочно нужны чистые шмотки.

Он прав. Глубоко вздохнув, я протягиваю ему рюкзак, а затем руку. Другой крепко придерживаю одеяло. Леви осторожно поднимает меня, следя за тем, чтобы я ни обо что не стукнулась ногой.

Дезинфицирующее средство. От этого запаха меня тошнит. Ненавижу его, хотя так было не всегда. Но все меняется.

Особой толчеи в больнице нет, и все же я целую вечность сижу в кабинете в ожидании врача. Пиа сидит на стуле напротив, задумчиво глядя в пол. Я периодически меняю руку, которой прижимаю к ноге пакет со льдом, чтобы смягчить боль и остановить отек.

Тишина такого рода мне знакома. Это тишина, когда молчит и тот, кто может говорить. Она знакома мне, потому что держит меня в плену. Потому что бывают не только минуты, когда я не хочу говорить, но прежде всего и такие, когда не могу. Так, словно стоишь перед бесконечно высокой стеной, нагоняющей страх и непреодолимой, неразрушимой. Словно пытаешься разрушить ее голыми руками. Это невозможно.

Перед тем как поехать сюда, Пиа забрала для меня из палаточного лагеря чистые вещи, и я смогла наконец избавиться от одеяла. Переоделась по дороге, на заднем сиденье машины. Леви остался присматривать за Мо.

Дверь открывается, мы поднимаем головы. Входит женщина-врач в белом халате, со стянутыми в конский хвост, слегка взлохмаченными черными волосами, с усталыми глазами, но сияющей улыбкой. Я чувствую, как мне становится жарко, как легкие ощущают нехватку кислорода, и вынуждена бороться с собой. С воспоминаниями. С еще более сильной болью. Этот врач – женщина, а не мужчина, это не та минута, когда тебе сообщают, что ноги у тебя никогда не будут выглядеть как прежде, а сестра мертва. Я говорю это себе, разум мой это понимает, но сердце слушать нас не хочет.

Чтобы защититься, мысленно беру ключ и все запираю, хорошенько прячу его и блокирую все двери. Все двери к Иззи. Все пути, по которым пробираются воспоминания. Никто не должен видеть, насколько я сломана. Не хочу, чтобы все постоянно пытались меня подлатать.

– Добрый вечер, – говорит Пиа. Она встает и протягивает врачу руку.

– Добрый вечер, – вежливо отвечает та, а после приветствует меня. – Я – доктор Райман, а ты…?

– Ее зовут Ханна, – приходит мне на помощь Пиа. – Она получила травму в лесу, вероятно, оступилась. Левая нога у нее…

Врач ободряюще кивает мне. У нее теплые карие глаза, она производит впечатление хрупкой, но не робкой.

– Ну ка, посмотрим.

Подтянув маленькую банкетку на колесиках, она поднимает мою левую ногу. Я снимаю пакет со льдом и кладу его рядом с собой. Кожа покраснела от холода, который, похоже, не сильно помог, потому что отек по-прежнему хорошо виден, пусть даже сейчас я и не чувствую боли. Она слегка сдвигает джинсы повыше, а я инстинктивно дергаюсь, чтобы этому воспрепятствовать.

– Все хорошо, Ханна. Дай осмотреть ногу.

Меня не удивляет, что Пиа об этом знает. Интересно только, как много ей известно. И кому еще.