– В ту ночь… со мной что-то произошло. Такого я никогда не испытывала. Мне было так больно и горько, и я молилась. Умоляла о любви, даже не зная тогда, о чем именно прошу. Я мечтала почувствовать себя любимой, и мне это просто… дали. Без обмана, ультиматумов, обещаний. Просто так. Нужно было только попросить. И меня это изменило. В тот миг я почувствовала себя исцеленной. – Я взглянула на него, мысленно прося меня понять.

Он внимательно слушал, и это придало мне храбрости.

– Не поймите неправильно, идеальной я вдруг не стала. Мои мучения не закончились, слабости не превратились в достоинства, бороться стало ничуть не легче. Никакое чудо не превратило печаль в счастье… но я все равно чувствовала это: исцеление.

Слова лились потоком, пока я пыталась описать это ощущение, занимавшее мои мысли с тех самых пор.

– Как если бы трещинки на сердце затянулись, а каменный обруч вокруг него разбили и вымели вон. И я ощутила себя… целой.

Уилсон уставился на меня, даже рот слегка приоткрылся. Он потряс головой, чтобы прояснить мысли, и потер шею, пытаясь подобрать слова. Интересно, был ли вообще в этом всем смысл, или он снова скажет, что я – лимон.

– Наверное, это самое прекрасное, что я когда-либо слышал.

Пришла моя очередь смотреть на него во все глаза. Он не отводил взгляда, пока я первой не отвернулась, смущенная его похвалой. Но кожей я чувствовала его взгляд, он явно раздумывал над моими словами. Потом он снова заговорил.

– Итак, с тобой случилось нечто невероятное. Ты называешь это искуплением. И, разумеется, ты много об этом думала… а теперь считаешь, что все испортила, но что именно? А снова тебя спасти то же самое не может?

В таком ключе я об этом не думала.

– Это не… не совсем так. Думаю, я считала, что стала лучше прежней себя. А теперь… оказалось, что от сделанных ошибок никуда не деться.

– То есть искупление не спасло тебя от последствий?

– Нет, – прошептала я.

Вот в чем было дело. Искупление действительно не спасло меня от последствий. Я почувствовала, что меня предали. Что любовь, которую мне подарили, тут же забрали, не дав шанса доказать, что я ее достойна.

– И что теперь?

– Вот почему я здесь. Что же теперь?

– А я не могу помочь тебе, потому что не знаю, что не так, – терпеливо напомнил Уилсон.

Я не ответила, и он вздохнул. Мы сидели, глядя вдаль, не замечая ничего перед собой, мысленно подбирая слова, но так их и не произнесли.

– Иногда выхода просто нет. – Пришло время посмотреть правде в глаза. Что делать дальше, я так и не знала. Но я справлюсь. Как-нибудь.

Уилсон оперся подбородком о сложенные руки и окинул меня задумчивым взглядом.

– Когда умер мой отец, у меня словно земля ушла из-под ног. В наших отношениях было столько всего, что я хотел бы исправить, но было уже поздно. В «Корпус мира» я тоже пошел главным образом из-за слов отца: он сказал, что я и дня не продержусь там. В Африке я провел два года, работая на износ, живя в примитивных условиях. Столько раз я мечтал уехать, хотел вернуться домой, жить с мамой, чтобы обо мне заботились. Но в итоге Африка спасла меня. Я многое о себе узнал. Повзрослел, понял, чем хотел бы заниматься в жизни. Иногда нам помогает то, от чего мы хотим сбежать.

– Возможно.

– С тобой ничего не случится?

Взглянув на него в ответ, я попыталась улыбнуться. У него было такое серьезное лицо. Интересно, а когда его отец был жив, он был таким же? Почему-то мне казалось, что нет. Он был из тех, кого Беверли называла «добропорядочный». С рано повзрослевшей душой.

– Спасибо, что поговорили со мной. Шерил серьезные темы не любит.

– А к Мейсону и Колби ты уже обращалась? Они, похоже, отлично подходят для решения мировых проблем.

У меня вырвался смешок, и напряжение в груди слегка ослабло.

– Я рассмешил ее! Превосходно! Я молодец.

– Да, Уилсон, вы молодец. Слишком большой молодец для таких, как Блу Экохок. Но мы оба это знаем.

Уилсон согласился, реагируя так, будто это была просто шутка в тему. Потом он встал и потянул меня за собой. Проводил до пикапа, усадил внутрь и потрепал по щеке, будто мне лет пять, а ему где-то на сто больше.

– Еще шесть недель, Экохок, и весь мир – твой.

Я просто пожала плечами и помахала ему, уже ощущая вес этого мира, еще более недостижимого, чем когда-либо.

Церемония выдачи дипломов была назначена на майское утро ближе к полудню на футбольном поле. А значит, куча мест на жестких скамейках ждала семьи и друзей выпускников, вместе с относительно терпимой жарой. Относительно – потому что уже в десять утра было выше тридцати градусов. Меня сильно тошнило, и на жаре лучше уж точно не стало. Я даже думала остаться дома, но очень хотелось получить диплом как положено, со всеми. Хотелось надеть шапочку выпускницы и мантию, получить диплом и наконец утереть нос всем тем, кто закатывал глаза при моем появлении или считал, что я вылечу из школы еще до конца года. Но я справилась. Была на волосок от провала, но справилась. К несчастью, всего за несколько минут до общего построения и выхода мне пришлось бежать в туалет. Желудок избавился от тех крох пищи, что в него попали, и все не мог успокоиться, как бушующее море.

Я глубоко дышала, стараясь прийти в себя, прополоскала рот и полезла в сумочку за крекерами, которые начала повсюду носить с собой. Четвертый месяц почти прошел, разве тошнота не должна была уже закончиться? Съев пару крекеров и попив воды из крана (было очень тяжело заставить себя не думать, сколько же там хлорки), я поправила макияж, убрав темные круги под глазами от размазавшегося карандаша. Нанесла блеск для губ, вернула на лицо привычную усмешку и прошла назад в кафетерий, где все собирались перед церемонией. Но там было пусто. Они все ушли без меня. Я опустилась за стол. Ну почему в моей жизни все всегда именно так? Комок в горле не проходил, как и покалывание в сердце. Теперь уже выйти было нельзя. Церемония пройдет без меня.

– Блу?

Я подскочила от неожиданности, подняв голову со скрещенных рук.

Мистер Уилсон стоял в десяти шагах от меня, не снимая руки с выключателя у двери – ближайшей к занятому мной столику. Он был в своей обычной рубашке в тонкую полоску и брюках, но без галстука. У большинства преподавателей были свои роли в церемонии, от собирания шапочек и мантий и общения с учениками и их родителями до помощи опоздавшим. Похоже, это Уилсону и поручили. Я выпрямилась и взглянула на него в ответ. Опять он видит меня такой уязвимой.

– У тебя… все хорошо? Ты пропустила выход. Все уже на поле.

– Да. Уже поняла. – Комок в горле стал больше раза в два, и я отвернулась от Уилсона, показывая, что не хочу разговаривать. Встала, сняла шапочку и кинула на стол. Начала стягивать мантию через голову, так, что стали видны розовые шортики и белая футболка, которые я под нее надела. По идее, под мантиями полагалось носить платья, но кто их увидел бы?

– Подожди! – окликнул Уилсон и двинулся в мою сторону, вытянув руку вперед. – Еще не поздно. Ты все еще можешь успеть.

Я резко поднялась и почувствовала, как комната закружилась вокруг меня. Нет, пожалуйста, нет! Изо всех сил пытаясь остановить тошноту и заставить желудок успокоиться, я неожиданно поняла, что в этот раз и до раковины добежать не успею. Отбросив мантию, я помчалась к двери, пролетев мимо Уилсона и едва успев к мусорному контейнеру. Его руки коснулись моих волос, откидывая их с лица. Мне хотелось оттолкнуть его, но меня всю трясло и глубокие вдохи-выдохи не помогали. В конце концов мне удалось совладать с собственным желудком, и очень захотелось привести себя в порядок. Почти в ту же секунду я увидела перед собой аккуратно сложенный белый квадратик хлопка.

Я приняла его с благодарностью. Уже во второй раз он предлагал мне платок. Первый я назад так и не вернула, хотя выстирала и погладила. Но он весь пропах сигаретным дымом, и мне было стыдно отдавать его. Наконец я выпрямилась, и Уилсон тут же убрал руки и отступил.

Он повернулся и быстро вышел, но вернулся через минуту со стаканчиком ледяной воды.

– Прямиком из учительской, держи.

Я с благодарностью, которую опять отказывалась признавать, начала пить маленькими глоточками.

– Если думаешь, что справишься, то надевай шапочку и мантию и иди к остальным. Ты ничего важного не пропустила.

– Ну уж нет. Одна я туда не пойду.

– А я пойду с тобой. Проще простого. Как только ты сядешь, смущение пройдет, и потом ты будешь рада, что попала на церемонию.

С тоской я взглянула на свои вещи. Уилсон заметил мою нерешительность и поторопил.

– Давай же! Тебе же нравится эффектно появляться.

Я улыбнулась краешком рта, но что-то сомневаюсь, что у меня получится высидеть всю церемонию без очередного приступа.

– У меня не получится.

– Конечно, получится. – Уилсон подобрал форму выпускника и протянул мне с ободряющей улыбкой. Так он напоминал собачку, упрашивающую хозяина погулять, с этим его умоляющим взглядом из-под длинных ресниц, изгибом губ, в котором тоже читалась просьба.

– Но я не могу, – повторила я более настойчиво.

– Тебе нужно пойти, – заявил Уилсон с не меньшим напором. – Я уже понял, что ты чувствуешь себя не в своей тарелке…

– При чем тут тарелки! Я беременна! – яростно прошептала я, прерывая его.

Его лицо потеряло всю свою выразительность и энергию, будто я сказала, что встречаюсь с принцем Уильямом. Комок в горле вернулся, глаза тоже защипало, и я часто-часто заморгала, скрипя зубами от досады на саму себя.