Недалеко от дома был мусорный контейнер, где-то там стоял и мой пикап. Я посмотрела на мешки, куда сложила одежду, потом снова на контейнер. Скоро мои вещи станут мне малы, и все они воняли, как квартира Шерил. Не хотелось везти их в новый дом. Вот если бы размахнуться и зашвырнуть их туда, поверх остального мусора. Тиффа звонила несколько дней назад, сказать, что еще три мои работы купили. За все вместе мне полагалась тысяча долларов, так что, если буду экономной, смогу позволить себе новую одежду. Тиффа пообещала привезти чек домой к Уилсону, когда я обустроюсь. Похоже, она была в курсе всех мелочей относительно моего переезда, что стало для меня неожиданностью. Однако было приятно, что он упоминал меня в своих разговорах с сестрой.

Выкопав из сумок ботинки и туфли, а также пару других вещей, которые мне хотелось оставить, я сложила их на пассажирском сиденье. В конце концов, нельзя же было купить заново весь гардероб. А потом с большим наслаждением я выкинула все вещи до единой.

Самым приятным в моей квартире была вентиляционная решетка в потолке. Если встать прямо под ней, было слышно, как Уилсон играл на виолончели. Не знаю, почему звук шел именно так, но как только я это заметила, сразу поставила кресло прямо под решеткой, в центре маленькой гостиной, и каждый вечер сидела там в темноте, покачиваясь и прислушиваясь, а его музыка тихо струилась сквозь металлические пластины, укутывая меня в безмятежность. Он бы посмеялся, увидев, как я сижу, запрокинув голову, улыбаясь, слушая, как струны под его пальцами поют без слов. Одну конкретную мелодию он играл каждый вечер, и я ждала ее, довольно вздыхая при знакомых звуках. Названия я не знала. Никогда раньше не слышала эту мелодию, но каждый раз, когда он ее играл, я чувствовала, что наконец попала домой.

Недели после моего переезда были самыми счастливыми за всю мою жизнь. В секонд-хендах и на гаражных распродажах нашлось все необходимое для нового дома, а также гардероба, который изменился до неузнаваемости. Больше никаких обтягивающих джинсов и глубоких вырезов, коротких топов и шортиков. Как оказалось, мне очень нравятся цветные вещи, и чем цветастее, тем лучше. А в платьях в Неваде было даже прохладнее, чем в шортах, так что теперь на вешалках были сплошные сарафаны радостных цветов, из прохладных материалов, и туда как раз влезал мой увеличившийся животик.

Дом стал надежной гаванью, моим маленьким раем, и мне хотелось себя ущипнуть каждый раз, когда я переступала порог новой квартиры. Даже страх перед будущим не мог испортить мне наслаждение. Если на гаражной распродаже мне что-то очень нравилось и я могла себе это позволить, то покупала сразу. Так в квартире появилась ярко-желтая ваза с отколотым краешком, покрывало сочного яблочного цвета и декоративные красные и желтые подушки, отданные миссис Дарвин. Разноцветные тарелки из разных сервизов разместились в кухонных шкафчиках, а коврики с мягким ворсом – на полу.

Стол и стулья, извлеченные из подвала, я отшлифовала и покрасила в бордовый цвет. Три стеклянные банки с деревянными крышками заняли свое место на столе: одна с мармеладными мишками с корицей, вторая – с драже «скиттлз», а третья – с шоколадными конфетами «поцелуйчиками». Целые банки со сладостями только для меня одной! На другой гаражной распродаже нашла часы с синей птичкой, которая вместо кукушки чирикала в начале каждого часа, и двух бронзовых Юлиев Цезарей за пять долларов, чтобы держать книги на полке. Они рассмешили меня и напомнили Уилсона, так что мимо пройти я не смогла. Книжную полку я сделала сама – умение работать по дереву пригождалось и в бытовых вопросах. Покрасила ее в яблочно-зеленый цвет, чтобы подходила к покрывалу, и расставила там все свои книги и книги Джимми. Два Цезаря охраняли их, выстроив в ряд, как послушных солдат. Моя деревянная змейка и скульптура, которую мы с Джимми вырезали вместе, стояли сверху, вместе с подарком на новоселье от Уилсона, который снова смог поразить меня.

Тем первым вечером я вернулась домой, весь день проходив по магазинам, и обнаружила у двери небольшой сверток. Сверху лежал конверт, на нем печатными буквами было написано: «БЛУ». Я открыла дверь и бросила сумки в прихожей, не в силах сдержать любопытства.

Первым развернула сверток, не могла удержаться. Записка могла подождать. Внутри лежал маленький фарфоровый дрозд с ярко-синими глазками. Очень изящный, вылеплен с большим вниманием к деталям, с перышками чернее сажи. Он с легкостью помещался в ладони, от лапок до макушки в нем было где-то десять сантиметров. Аккуратно поставив его на столик, я разорвала адресованный мне конверт.

«Блу, ты так и не закончила свою историю. Маленькой черной птичке нужно безопасное место. Надеюсь, она его нашла. Поздравляю с новым гнездышком,

Уилсон».

Моя история, которую я пыталась написать и так и не смогла, тоже была в конверте. Еще раз перечитав ее, я заметила, что оставила свою черную птичку падать вниз, к земле, ее слабые крылышки уже не могли держать ее в воздухе.

«Жила-была одна птичка, маленький черный дрозд. Его вытолкнули из гнезда, никому не нужного птенца. Лишнего. Птичку увидел Ястреб, подхватил и унес с собой. Он приютил ее в своем гнезде, научил летать. Но однажды Ястреб не вернулся домой, и маленькая птичка снова осталась одна, никому не нужная. Она хотела улететь. Но когда она подобралась к краю гнезда и посмотрела на небо, то поняла, какие маленькие у нее крылышки, какие слабенькие. А небо было таким огромным. И лететь было так далеко. Она почувствовала себя в ловушке. Птичка могла улететь, но куда? Она боялась… потому что знала, что она – не ястреб.

И не прекрасная птица-лебедь. Не орел, перед которым все трепещут. А маленький черный дрозд. Она свернулась в гнезде, пряча голову в крылышках, моля о спасении. Но никто не пришел. Птичка знала, что пусть она еще слаба, еще недостаточно подросла, но выбора у нее не было. Ей нужно было попытаться. Улететь и не оглядываться назад. Она глубоко вздохнула, расправила крылышки и оттолкнулась от гнезда, прямо в бескрайнее голубое небо. Минуту она продержалась в воздухе, даже смогла немного подняться вверх, но потом бросила взгляд на землю. Она запаниковала, и поверхность резко поднялась ей навстречу. Кувыркаясь, птичка начала падать».

Порывшись в сумке, я вытащила ручку и, усевшись за стол, добавила еще несколько строк:

«В последнюю секунду птичка подняла головку, ища взглядом горизонт. Выровнявшись и распрямив крылышки, она полетела, и ветер, подхватив, унес ее ввысь».

Звучало глупо и убого. Но я почувствовала себя лучше, написав эти строчки. Не совсем конец, но, возможно, начало. Сложив письмо Уилсона вместе со своим рассказом, я засунула их в книгу Данте, «Божественная комедия», которую уж точно не прочитаю, но она всегда мне будет напоминать о гарпиях и истории, о горе и о том, что нужно держаться до последнего.

Следующие недели я провела в счастливом безвременье. Ребенок должен был родиться еще нескоро, так что можно было пока не думать о грядущем материнстве, даже несмотря на регулярные визиты к врачам, и не принимать никаких решений, кроме того первого. Не прерывать беременность. У меня будет ребенок. Я должна была взять на себя эту ответственность. Что я и сделала. У меня есть работа в кафе, мои скульптуры покупают, и я сама себе хозяйка. Действительно счастье. Ну а дальше… будет дальше.

Когда Тиффа продала еще четыре скульптуры, я перестала относить их в кафе просто потому, что уже не успевала сделать так много, а в галерее они продавались гораздо дороже. Я все объяснила Беверли и извинилась.

– Блу, это же чудесно! – твердо заявила она, взяв меня за руку. – Тебе не за что просить прощения. Не извиняйся за свой успех! Ты с ума сошла? Стоило бы отвесить тебе подзатыльник! – Она стиснула меня в объятиях, уводя в свой кабинет, и закрыла за нами дверь.