Наступил идеальный воскресный вечер. Тени уже поселились в углах квартиры, а мы так и не говорили про будущее. Зато перерыли всю кухню в поисках чего-нибудь вкусненько и обнаружили то, что я и так знала: еды в квартире не было. В итоге мы заказали ужин из китайского ресторанчика и с нетерпением ждали доставку, пытаясь заглушить голод коричным пивом и признаниями.

– Это я сняла колпачки с твоих маркеров для доски.

– Правда? И ты же их вернула на следующий день?

– Да. Мне стало стыдно. Не знаю, что на меня нашло. Я пыталась привлечь твое внимание самыми неподходящими способами, как те странные мальчишки на площадке, что кидаются в понравившуюся девочку камешками.

– Так, получается, что похабную картинку на проектор поместила тоже ты? Когда я его включил, весь класс чуть из штанов не выпрыгнул.

– Признаю.

– А откуда-то появившийся замок на футляре для виолончели?

– И это я. Но он был маленький. И я положила ключ тебе в карман.

– Да… меня это озадачило. Жаль, что я два дня пытался отпилить эту чертову штуковину, прежде чем нашел его.

– Мне очень хотелось, чтобы ты меня заметил.

Уилсон фыркнул и покачал головой.

– Ты шутишь? Ты тогда вошла в класс – да я в жизни не видел настолько обтягивающих джинсов! – в этих своих байкерских сапогах на высоченном каблуке, волосы развеваются, просто сумасшествие какое-то! Я обратил на тебя внимание с самого первого взгляда.

Я покраснела, наполовину довольная, наполовину уязвленная.

– Это мои-то волосы сумасшествие?

Уилсон самодовольно улыбнулся, как мужчина, знающий, что он сумел порадовать свою девушку.

– То, чем мы с тобой сегодня весь день занимаемся, вот это – сумасшествие… После первой недели в школе я был уверен, что выбрал не ту профессию. Я был крайне подавлен, и все из-за тебя. Я даже думал, что придется попросить тебя отказаться от моих уроков, потому что чувствовал, что неприятности не за горами. По правде говоря, раз уж мы затеяли эти признания… Я запросил твое личное дело. Тем днем, когда мы с тобой говорили после уроков, после всех тех «не знаю, кто я».

– Не «всех тех», это было важно, – обиделась я.

– Да, моя хорошая. Я знаю, – мягко произнес он и поцеловал меня в поджатые губы. И мы снова сплелись в единое целое, забыв, о чем говорили, пока не позвонили в дверь. Мы тут же отпрянули друг от друга, расхохотавшись.

– Еда приехала! – Оба сразу же сорвались с места, наперегонки помчавшись к двери.

Только после цыпленка в ореховом соусе с кешью и свинины в кисло-сладком соусе я вернулась к разговору.

– Так ты запросил мое личное дело… и что там было?

Уилсон проглотил большой кусок и запил молоком.

– Я же тогда ничего не знал. Ты была крепким орешком, Экохок. Там было и досье из полиции, ты знала?

Я замерла, не донеся ложку до рта.

– Какое досье?

– Когда тело твоего отца нашли, они снова открыли твое дело, ну или то, что у них было. По понятным причинам они пытались узнать, кто твоя мать. Твой отец умер, и они посчитали, что нужно еще раз попробовать ее найти. Там было не так и много. Не знаю, почему в школе хранилась копия этого досье, ты была несовершеннолетней, под защитой государства, во всяком случае, до восемнадцатилетия. Имя полицейского тоже там было, я записал, не знаю почему. Может, потому, что оно странно звучало, «Иззард». Ты его помнишь?

Я кивнула, возвращаясь к еде.

– Он был одним из полицейских, кто нашел меня, когда папа пропал.

Спустя пару минут я добавила:

– Они звонили мне. Помнишь, лаборатория в Рино? Они звонили. Пришли результаты.

Уилсон отложил приборы и уставился на меня в ожидании продолжения.

– Они хотят, чтобы я приехала. Сказали, ДНК совпали. Они отдадут мне все материалы. Уже две недели прошло. Половина меня хочет прямо сейчас сесть в машину и ехать в Рино. Любое ожидание кажется невыносимым. Но другая половина спрашивает, как же Джимми? И она ничего знать не хочет. У меня всю жизнь был только он, и я не хочу отказываться от него. Не хочу знать ничего, что может изменить мое мнение о нем, о нас с ним.

Я подумала о том, как добрый жест по отношению к голодной девочке определил судьбу Джимми Экохока, и как карма заставила его расплатиться за это сочувствие. Всего одно действие, а отчаявшаяся мать уже увидела решение, и Джимми оказался ответственным за ребенка еще более одинокого, чем он сам.

– А что, если правда окажется очень неприглядной… даже страшной? Как ты знаешь, в моей жизни этого и так было слишком много. И будет больно. Мир снова разлетится на куски, от этого я тоже очень устала. Что за женщина может поступить так, как она? Что за мать? Бо`льшая часть меня не хочет знать ни кто она, ни что-либо о ней.

Мои слова повисли в тишине, как граффити на стенах, огромные и кричащие, разрушив царившее между нами умиротворение. Уилсон отложил вилку и подпер голову рукой.

– Считаешь, что пора с этим покончить? – Те же слова, что и в самом начале, а ситуация совсем другая.

– Покончить с чем? – Моя реплика.

– С этими недомолвками, – повторил он, глядя мне в глаза.

Я знала, что он имел в виду и без слов.

– Нам всего-то нужна пара дней. У меня остались отгулы, а Беверли поймет.

– И что мы будем делать?

– Искать твою мать. И искать Блу.

Глава двадцать седьмая Лед

Глава двадцать седьмая

Лед

В этот раз мы летели самолетом. Больше никаких восьмичасовых переездов. Сейчас я уже не была беременна, а значит, и никаких запретов доктора на полеты. Уилсон сказал, что на машине мы бы ехали очень долго, и смысла мучить себя не было. Похоже, ему даже больше меня хотелось поскорее все узнать. А меня то пробирала дрожь от нетерпения, то подташнивало.

Мы позвонили в лабораторию и детективу Муди, сообщили, что едем. К моему удивлению, он предложил встретить нас в аэропорту. Не думаю, что это стандартная процедура, что я ему и сказала. Он помолчал, а потом ответил изменившимся тоном:

– Знаете, по моему направлению так мало историй со счастливым концом. Многие страдают, многие пропадают… и мы их так и не находим. Так что для меня это очень важно. Весь департамент стоит на ушах. Начальник сказал, что эта история вызвала большой резонанс, у нас есть связи в «Рино Ревью», и они ждут не дождутся интервью. Вы сами решите, захотите общаться с ними или нет. Я позвонил детективу Боулсу – профессиональная этика, – сказал ему о результатах. Он тоже очень взволнован.

Он был так искренне воодушевлен, что я не стала его разочаровывать, хотя точно знала, что не буду общаться ни с какими репортерами. Как ребенок, получивший долгожданный подарок, я не хотела узнать правду о себе и тут же передать ее другим, как самую обычную, не особо ценную вещь. Мне нужно было самой принять это, а потом уже делиться с кем-то. Принять, понять, изучить все, что узнаю. И может, когда-нибудь, когда раны затянутся, когда это перестанет быть чем-то таким непривычным, я пойму не только как все было, но и почему… возможно, тогда мне захочется об этом рассказать. Но не сейчас.

В Лас-Вегасе уже пахло весной, но в Рино было холодно. Мы с Уилсоном съежились в куртках, совсем не готовые к налетевшему на нас по-зимнему холодному ветру, как только мы вышли из арендованной машины. От полицейского сопровождения мы отказались, решив, что хоть и не собираемся тут надолго оставаться, отдельная машина не помешает. Совсем скоро все станет ясно. Безо всяких расследований и поисков. Мне покажут мою жизнь, мою историю как сценарий к фильму, с местами преступлений и описанием персонажей. Все казалось нереальным, как если бы это действительно был сценарий. По крайней мере до тех пор, пока мы не приехали в полицейский участок. И тут будто кто-то скомандовал «мотор», а своей роли я не знала. Меня охватил страх, страх перед сценой, незнакомой аудиторией, перед дублями, о которых я не знала и потому даже не могла подготовиться. И, помимо всего прочего, я не хотела, чтобы Уилсон опять видел меня в таком неприглядном свете, героиней с трагичной, местами жестокой и угнетающей историей.

– Ты готова, Блу?

– Нет. Нет! Да, – прошептала я. Это было ложью, но другого выхода я не видела. И все равно не могла пошевелиться. Уилсон вышел из машины, обошел ее и распахнул передо мной дверь, предлагая руку. Когда я ее не приняла, он наклонился и внимательно на меня посмотрел.

– Блу?

– Я не хочу, чтобы ты заходил внутрь. Ты слишком много знаешь!

Он поцеловал меня в лоб.

– Да, у меня уже пара сотен фактов в списке. Я думал, мы это обсуждали… и не так давно, вообще-то.

– А что, если они нам расскажут что-то, и ты передумаешь?

– Что такого они могут сказать, что изменит мои чувства к тебе? Тебе было всего два года, когда мама тебя оставила. Думаешь, мы узнаем, что ты была малышом-наркоторговцем? Самым юным в мире? Или, может, убийцей? Или… о нет! Мальчиком. Может, ты на самом деле мальчик. К этому будет сложновато привыкнуть, это да.

Смех вырвался золотистым облачком, и я постаралась запомнить, уцепиться за это яркое мерцание, которое я чувствовала благодаря Уилсону. Я уткнулась ему в грудь, вдыхая его аромат. Поддержка, легкая подначка и надежда, вот чем он пах сейчас для меня.

– Блу. Что бы там ни было, я только сильнее полюблю тебя. Ты права. Я знаю слишком много. И именно поэтому никто не может сказать ничего такого, что заставит меня сомневаться в том, что я к тебе чувствую.