– Блу, – вырвалось у меня, когда далекое воспоминание всплыло из памяти. – Так я называла это одеяльце, «Блу».

– Что? – Уилсон тоже посмотрел на картинку, которую я держала в руках.

– Это мое одеяльце.

– Ты назвала его «Блу»?

– Да. Как же так, я помню его, но не помню маму? – Голос звучал твердо, но сердце ныло. Не знаю, надолго ли меня еще хватит. Я убрала фотографию и встала, прошлась по комнате, пока Уилсон тоже не встал и не притянул меня в объятия.

– Не так все и сложно, моя хорошая. У меня была мягкая игрушка, собачка, маме пришлось в конце концов ее выкинуть, такой она стала грязной и измочаленной. Ее сотни раз стирали, несмотря на строгий знак на ярлычке, обещающий, что она развалится на части. И Честер есть во всех моих детских воспоминаниях. Может, так было и с твоим одеяльцем.

– Джимми говорил, что я просто повторяла: «Блу»… – Кусочки головоломки встали на свои места, и я замерла посреди фразы. – Джимми говорил, что я просто повторяла: «Блу». Поэтому он так меня и назвал.

– Так вот откуда твое имя… – недоверчиво произнес Уилсон. На его красивом лице отразилось понимание.

– Да… все это время я просто просила свое одеяльце. Она должна была оставить мне его, завернуть меня в него, когда оставляла в машине Джимми. Она же должна была знать, как мне будет страшно, как я буду плакать из-за того чертова одеяльца.

Я вырвалась из рук Уилсона, пытаясь вдохнуть поглубже. Но грудь сдавило так, что дышать было больно. Будто по мне быстро-быстро расползлись трещины, как по тонкому льду, по которому я ходила всю жизнь. А теперь я провалилась глубоко в море скорби, и волны сомкнулись над головой. Я пыталась выплыть на поверхность, вдохнуть. Но к ногам будто камень привязали, и я стремительно тонула.

– Пожалуй, с тебя на сегодня хватит. – Уилсон прижал меня к себе и открыл дверь, делая знак кому-то в коридоре.

– Ей уже достаточно, – услышала я, и кто-то еще вошел в комнату. Перед глазами все поплыло, и наступила темнота. Потом я почувствовала, как меня усаживают в кресло и опускают голову между колен.

– Дыши, Блу. Давай же, любимая. Дыши глубже, – тихонько шептал Уилсон мне на ухо. В голове немного прояснилось, лед в венах слегка оттаял. Вздох, второй, еще несколько. Когда зрение тоже вернулось, я могла просить только об одном.

– Я хочу домой, Уилсон. Не хочу больше ничего знать.

Мы ушли из участка с копией всех документов. Это Уилсон настоял. И на том, чтобы я взяла контакты людей, с которыми, кроме крови, у нас не было ничего общего тоже. Мне очень хотелось выкинуть всю папку из окна, посмотреть, как бумага разлетится по асфальту, улетит в ночной город, подхваченная ветром. Ветер должен был унести сотни страниц трагичной истории жизни, чтобы забыть о них и никогда не вспоминать.

Мы поели прямо в машине, слишком измотанные и подавленные, чтобы идти куда-то или даже разговаривать. Но до дома было восемь часов езды, а наш самолет вылетал только в восемь утра, так что пришлось найти отель и снять номер на ночь. Уилсон не спрашивал, хочу ли я отдельную комнату. Я и не хотела. Но в номере оказалось две отдельные кровати, и как только мы вошли, я почистила зубы, стянула джинсы и упала на ближайшую подушку, тут же уснув.

Мне снились вереницы вырезанных из бумаги куколок, лицо мамы, одеяльца всех цветов, кроме синего. Снилось, что я еще в школе, иду по бесконечным коридорам, ищу Уилсона, но вместо этого натыкаюсь на множество детей, которые не знают своего имени. Я проснулась со слезами на глазах и зарождающимся страхом, что Уилсон уехал, пока я спала. Но он все еще был там, на второй кровати, обнимал вторую подушку. Спутанные кудри ярко выделялись на фоне белой простыни. Какое-то время я наблюдала за ним, спящим в лунном свете, запоминая линию скул, тень от длинных ресниц на щеках, движение губ, когда он вздыхал во сне.

А потом, не дав себе время ничего обдумать, я забралась на кровать рядом с ним и свернулась калачиком, положив голову ему на плечо и обняв. Мне нужно было убедиться, что он на самом деле мой, мне хотелось приклеиться к нему, слиться в единый организм. Я поцеловала его в плечо, скользнув рукой под футболку, провела кончиками пальцев по груди. Он проснулся, тут же повернулся ко мне, но выражение лица было не разобрать в тени. Лунный свет ореолом освещал его, и я потянулась к нему, скользнула ладонью по щеке, кончиками пальцев проследила контуры лица. Он не шевельнулся, когда я несмело коснулась поцелуями его подбородка, век и, наконец, губ. А потом, не говоря ни слова, он прижал меня к подушкам и сжал запястья. Я замерла в предвкушении, когда он с силой притянул меня к себе, не давая мне и пальцем пошевелить.

Но никаких поцелуев или ласк не последовало, как и слов любви, произнесенных страстным шепотом. Вместо этого он прижал мою голову подбородком и так крепко обнял, что я едва могла вздохнуть, и даже не подумал отпустить. Так я и лежала, жутко удивленная, все ждала, когда же железная хватка ослабнет, его тело наконец оживет, и я почувствую хотя бы прикосновение. Но руки как стиснули меня, так и не изменили положения, и он сам дышал ровно и не шевелился. В конце концов я уснула, лежа в кольце его рук, так сильно прижимающих меня к себе, что уже нельзя было сомневаться в нем или бояться его потерять.

Глава двадцать восьмая Горечь

Глава двадцать восьмая

Горечь

Когда я проснулась утром, Уилсон уже был на ногах, умытый и гладко выбритый, но глаза смотрели устало. Надеюсь, не из-за того, что он всю ночь убаюкивал меня? Его категорический отказ меня смутил, несмотря на всю нежность действий. Он же вел себя как ни в чем не бывало, так что я отмахнулась от обиды и побежала в душ и одеваться, жуя на ходу завтрак, чтобы успеть вовремя в аэропорт. Уилсон ушел в себя, я тоже задумалась, и когда мы добрались до Пемберли, то оба хотели побыть одни. Прошедшие сутки повисли над нами, как грозовое облако. Уилсон занес мою дорожную сумку в комнату и повернулся ко мне, прежде чем уйти.

– Блу. Знаю, что ты измучена, я сам как выжатый лимон, и это даже не у меня мир переворачивается снова и снова за эти несколько месяцев. Но тебе нужно дойти до конца. – В его голосе звучала просьба.

– Я знаю.

– Хочешь, я ей позвоню? Так тебе будет проще сделать следующий шаг.

– А это не будет слабостью?

Я очень хотела, чтобы позвонил он, но если потом он будет считать меня тряпкой, то лучше не надо.

– Нет, милая, это всего лишь делегирование. Когда нужно что-то сделать и при этом не сойти с ума.

– Тогда да. Пожалуйста. И я готова с ней встретиться, когда она скажет.

Оказалось, что Стелла Идальго была крепче меня, потому что она была готова встретиться хоть сию секунду. Так что мы с Уилсоном поехали на его «Субару» в Сент-Джордж, штат Юта, следующим же утром. Мы оба хорошо выспались, но каждый в своих кроватях… что меня немного беспокоило, в основном потому, что я не знала, как это понимать. Таких, как Уилсон, я не встречала. Он был джентльмен среди мейсонов и колби. А я не была леди. А вдруг ничего не получится?

– Расскажи, каково это? – попросила я, сконцентрировавшись на будущей встрече.

– Каково что? – уточнил он, не отрываясь от дороги.

– Впервые встретиться с твоими настоящими родителями. Что ты им сказал? Тиффа говорила, что ты поехал один. Конечно, ты гораздо храбрее меня. Я бы не смогла вот так, одна…

– То были совершенно другие обстоятельства, Блу. Даже не сомневайся в себе. Ты сильнее всех, кого я знаю, и это комплимент. Мне было восемнадцать, когда я встретился со своими биологическими родителями. Мама все это время общалась с ними, чтобы когда-нибудь я смог их увидеть. Она считала, что однажды это станет очень важно для меня. Папа был против. Он был уверен, что это необязательно и только отвлечет меня. Мне оставалась пара месяцев до выпускных экзаменов, и я зарылся в учебники, что, признаюсь, было для меня естественно. Мне удалось пройти четыре класса за два с половиной года, придерживаясь расписания, которое мы с отцом составили. Он всегда упорно шел к своей цели, как одержимый, и я считал, что настоящий мужчина должен вести себя именно так. Но в школе начались каникулы, и я места себе не находил, раздражался по любому поводу. По правде сказать, я был как бочонок с порохом, только и ждал, чтобы кто-то поднес фитиль. Так что я полетел в Англию и остановился у Элис. И нашел своих родителей, – закончил Уилсон так, будто в этом не было ничего особенного.

– Мы с мамой решили, что не скажем папе. И, как оказалось, зря. Но это уже другая история.

– Так как же прошла встреча? – напомнила я вопрос.

– Просто кошмар, – тут же отозвался он. – Поучительно, и вместе с тем… непонятно.

Что тут сказать, я не знала, поэтому просто ждала, следя за сменой эмоций на его лице. Он помолчал, вспоминая.

– Когда я встретился с отцом, сначала мне показалось, что он – тот еще тип, – задумчиво произнес Уилсон. – Но, поговорив с ним, походив вокруг, познакомившись с его друзьями, я понял, что это не так. Мы пошли в паб, куда он любит заходить после работы, «У Уолли», кажется. Его там все знали, даже любили. Берт – бобби.

– Бобби?

– Полицейский. Это так не вяжется с его характером, он невероятно общительный и своенравный. А я всегда считал, что все полицейские – крепкие и молчаливые ребята.