— Ева!

Дверь с грохотом ударяется о стену. Он входит быстро, тяжело, с лицом, будто сейчас начнёт ломать мебель.

Я поворачиваюсь, инстинктивно сжимая пальцы в кулаки.

— Ты вообще соображаешь, что творишь?!

Он орёт. По-настоящему. Громко, с надрывом. Так, будто хочет вытряхнуть из меня вину.

— Ты разбила машину вдребезги, Ева! Вдребезги! Как ты вообще осталась жива, мать твою?!

Он размахивает рукой, как будто ищет, чем бы швырнуть.

Глаза красные. Скулы сведены.

Этот человек — не просто зол. Он взбешён до предела.

— Ты села пьяная за руль, — продолжает он, подходя ближе. — Ты могла убить себя! Могла убить кого-нибудь на дороге!

И не отводя взгляда от собственного отражения, тихо говорю:

— Но не убила.

— Да пошла ты, Ева! — он срывается. — Знаешь, сколько денег ушло на то, чтобы все молчали? Сколько я заплатил, чтобы эта история не ушла в прессу, чтобы никто даже не узнал, что ты была за рулём?!

Он хватает со стола мой клатч, бросает обратно, как ненужный мусор.

— Тебе всё с рук сходит, потому что ты — Лазарева. Но даже твоё имя не вытянет тебя в следующий раз, когда ты решишь сдохнуть красиво!

Я медленно поворачиваюсь к нему.

Голова гудит. Затылок пульсирует. Но голос — ровный, ледяной.

— Значит, ты не боишься, что я погибну. Ты боишься, что об этом узнают.

Он замирает. На секунду.

Я вижу, как он делает вдох — и не говорит ничего. Потому что это правда.

Потому что он никогда не волновался по-настоящему. Только о репутации. О бизнесе. Об имени.

— У тебя нестабильное поведение, Ева. И я больше не намерен это терпеть.

Я моргаю.

Он говорит спокойно.

А мне от этого ещё хуже.

— Ты думаешь, это норма — срываться в клубах, устраивать истерики, разносить репутацию семьи в пыль? Садиться пьяной за руль? Врезаться в дерево, чёрт тебя побери?!

Он не повышает голос.

Но в нём — сталь. Яд.

Как всегда, когда он по-настоящему опасен.

— Я годами закрывал глаза на твоё поведение. Отмазывал. Платил. Покрывал.

Он сжимает кулак. Вены на руке натянуты, как струны.

— Но это больше не каприз. Это болезнь, Ева. И если ты не можешь взять себя в руки — за тебя это сделаю я.

— Ты несёшь бред, — говорю я с насмешкой, хотя внутри уже кипит. — Что ты мне сделаешь? Запрёшь в башне, как Рапунцель?

Он смотрит прямо. Не моргает.

— Не сделаю.

Он делает паузу — и выбрасывает, как удар под дых:

— Я уже сделал.

Я замираю.

— У тебя заблокированы все карты, кроме одной, — говорит он. — На неё будет поступать фиксированная сумма. Каждый день. Ровно столько, сколько нужно, чтобы не сдохнуть, но и не сорваться.

Я делаю шаг вперёд.

Сердце бьётся в висках.

— Ты не имеешь права.

— Имею. Пока ты носишь мою фамилию — имею.

— Ты так не можешь! — голос срывается, в груди жар, как от удара. — Это не жизнь, это клетка!

— Ты сама в неё забралась, — отвечает он сухо. — Я лишь закрыл дверь.

Я хватаю со стола свой клатч, собираясь швырнуть в стену, но только сильнее сжимаю его, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь.

— Ненавижу тебя, — выдыхаю, не пытаясь скрыть.

— Привыкай, — спокойно кивает он. — Это ещё не всё.

Я замираю, чувствуя, как что-то холодное поднимается от живота к горлу.

— Что?

— С этого дня ты не водишь. Не пьёшь. Не исчезаешь без предупреждения. — Он делает шаг ко мне, опирается руками о стол, и я чувствую запах его дорогого одеколона вперемешку с кофе. — И да, я поставил рядом с тобой человека, который будет за этим следить.

— Надзирателя? — усмехаюсь я.

— Назови, как хочешь. Его зовут Вадим Морозов, — продолжает отец, словно объявляет сделку, а не приговор. — И с этого дня он будет рядом. Всегда. На улице, дома, в университете. Двадцать четыре часа в сутки.

Его голос ровный, но я слышу в нём удовлетворение. Ему нравится это — ломать меня методично, подбирая каждую деталь.

— С ума сошёл? — я вскидываю брови, делая вид, что смеюсь. — Думаешь, я позволю какому-то чужаку ходить за мной хвостом?

— Думаю, у тебя нет выбора. — Он выпрямляется, будто ставит точку, и бросает через плечо: — Вадим, заходи.

Дверь открывается.

Первое, что я вижу — силуэт в проёме. Высокий. Плечи, будто вырезанные из камня, тень от них падает на пол. Потом — взгляд. Ледяной, почти равнодушный, но в нём есть что-то ещё, от чего в животе странно сжимается. Весь он — собранность и угроза.

Чёрная футболка плотно обтягивает мускулистые руки, на запястье — часы с металлическим браслетом, блеск которых режет глаз.

— Это Ева, — говорит отец. — С этого момента твой приоритет.

Я стою, не двигаясь, чувствуя, как в животе поднимается раздражение. Он даже не смотрит на меня по-настоящему — только короткий кивок отцу.

Вадим кивает коротко — не мне, отцу.

— Понял.

Он собирается и правда быть здесь. Всегда. Как тень. Как замок на двери.

— Отлично, — говорю я, медленно обводя его взглядом. — Новый аксессуар. Мой личный сторожевой пёс. Надеюсь, хотя бы лаять умеет.

Вадим даже бровью не ведёт. Папа — тоже. Только в следующую секунду он поворачивается ко мне и говорит тихо, но так, что воздух в комнате будто густеет:

— Знаешь, кто тебя спас, Ева? Я повторяю, знаешь?

Я моргаю, но молчу.

— Если бы не он, ты бы сдохла в той машине, — отец произнёс это спокойно, будто констатировал погоду.

Я скривилась.

— И что? — слова сами сорвались с губ. — Как именно он меня спас?

— Вытащил из покорёженного металла, — отец не мигая смотрел на меня, каждое слово билось об кожу. — Достал твой чёртов телефон, позвонил мне. А потом привёз тебя сюда.

Я открыла рот, чтобы огрызнуться, но слова застряли.

Так просто? Он вытащил меня, словно это ничего не стоило. Как будто я — просто груз, который надо доставить.

— Мы разговорились, — продолжил отец, голос стал ещё суше. — Оказалось, он ищет работу.

Я резко повернулась к Вадиму.

Он стоял неподвижно, как статуя, даже дыхания не слышно. Ни один мускул не дрогнул. И от этой тишины меня пробрало сильнее, чем от любого крика.

Отец выдержал паузу и добил:

— Я его проверил. Спецподразделение. Заграничные операции. Годы охраны дипломатов. Это не просто охранник, Ева. Он не стоит у двери. Он держит её закрытой, пока за ней пытается вырваться сам чёрт.

Я фыркнула, хотя внутри что-то неприятно сжалось.

Чёрт удержать? А меня удержать он тоже сможет?

— Так что, — продолжает отец, глядя мне в глаза, — привыкай. Он будет с тобой везде. Даже если тебе это не нравится. Особенно если тебе это не нравится.

Я уже собиралась сорваться с места и выдать отцу всё, что думаю о его гениальной идее, как вдруг Вадим впервые заговорил:

— Ева.

Одно слово. Ровное. Без оттенков. Но оно разрезало воздух так, что я захлебнулась собственным ответом.

Он шагнул ближе, и пространство вокруг сузилось.

— Завтра. Семь утра. Кухня. — Его взгляд скользнул по мне, цепкий и наглый, как прикосновение. — Первое правило услышишь там.

Я выдохнула, но лёгкие будто не наполнились воздухом. В этот миг я поняла: он не просто станет моей тенью.

Он собирается вломиться в мою жизнь.

И сделать её своей.

Глава 3. Ева

Глава 3. Ева

Утро встречает меня отражением, которое я ненавижу. Синяк под глазом едва сошёл, но на лбу — тонкая розовая полоса, тянущаяся к виску. Словно метка. Я вожу по ней пальцем и думаю, как спрятать. Тональник ложится неровно, консилер бесполезен. С каждой минутой злость растёт — на дерево, на тот чёртов поворот.

— Отлично, просто идеально, — бормочу, откидывая кисть в сторону. Волосы распущу, пусть падают вперёд. Может, закроют. А может, и нет.

Спускаюсь вниз, ступени отдают холодом в босые ноги. На кухне пахнет кофе и свежей выпечкой. Тамара Васильевна уже суетится у плиты, в руках у неё деревянная ложка, которой она грозит воздуху.

— Вот и наша спящая красавица, — говорит она с улыбкой, но взгляд всё равно цепляется за мой лоб. Я делаю вид, что не замечаю.

И он там.

Вадим сидит за столом, кружка в руке, и выглядит так, будто ночевал в этом же кресле. Белая футболка, тёмные джинсы, волосы чуть взъерошены — но даже это ему идёт. Его глаза лениво скользят по мне сверху вниз, а потом он возвращается к кофе. Ноль эмоций.

— Доброе утро, — говорю я, больше обращаясь к Тамаре.