Однажды он застал её на высоких строительных лесах, почти под самым потолком. Она, высунув от усердия кончик языка, выводила тонкой кистью изгиб ветви сакуры. Волосы были собраны в небрежный пучок, щека испачкана розовой краской, а старая футболка забрызгана так, будто она попала под обстрел цветным дождём, пришёл Саша с картонным коробом горячей пиццы. Он постоял внизу, глядя на неё, а потом громко, чтобы она услышала, крикнул:

— Эй, Рапунцель! Ты там замок себе строишь или всё-таки спустишься к простым смертным? Я принёс твоей внутренней богине подношение в виде латте и чизкейка.

Марина вздрогнула от неожиданности, чуть не смазав линию. Она посмотрела вниз. Он стоял, задрав голову, и улыбался так широко и открыто, что у неё самой невольно растянулись губы.

— Если ты ещё раз назовёшь меня Рапунцель, я сброшу на тебя кисточку, — проворчала она, но в голосе слышался смех. — И вообще, что за неуважение к творческому процессу? Я тут, между прочим, создаю вечное.

— Вечное подождёт, а чизкейк нет. У него короткий срок годности и длинный список желающих его съесть, — парировал он. — Спускайся, говорю. У меня к тебе деловое предложение.

Она спустилась, вытирая руки о тряпку. От него пахло кофе и чем-то неуловимо свежим, как после дождя. Он протянул ей стаканчик с латте. Она сделала глоток, прикрыв глаза от удовольствия.

— Ну, что за предложение? Хочешь, чтобы я и тебе на стене сакуру нарисовала? Сразу говорю, за чизкейк не работаю. Только за наличные.

— Нет, предложение серьёзнее, — он сел на край строительных козел, отпивая свой кофе. — Марин, нам надо поговорить.

Её сердце пропустило удар. Это «нам надо поговорить» всегда была для неё предвестником чего-то плохого. Она сразу напряглась, её улыбка погасла. Она приготовилась защищаться, оправдываться, спорить.

— Что-то не так? — спросила она осторожно.

— Да, — кивнул он с абсолютно серьёзным лицом. — Я не могу больше молчать. Это касается основ наших с тобой отношений.

Она смотрела на него, ожидая худшего. В голове уже пронеслись десятки вариантов, он или возвращается к Эмили, или уезжает навсегда, он считает, что они слишком поторопились.

— Я должен знать, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза. — Ты действительно считаешь, что ананасы в пицце, это нормально?

Марина замерла. Несколько секунд она просто смотрела на него, пытаясь понять, шутит он или нет. А потом не выдержала и расхохоталась. Так громко и искренне, что эхо её смеха прокатилось по всей галерее. Она смеялась до слёз, согнувшись пополам, а он смотрел на неё, и в его глазах плясали смешинки.

— Ты… ты идиот, Саша! — выдохнула она, вытирая слёзы. — Я уж думала, всё. Конец света.

— Для меня это и есть конец света! — возмутился он с наигранной серьёзностью. — Как я могу строить будущее с женщиной, у которой такие варварские гастрономические пристрастия? Это же против всех законов природы!

— А по-моему, это гениально, — заявила она, уже полностью придя в себя. — Это идеальный баланс солёного и сладкого. Ты просто ничего не понимаешь в высокой кухне.

— Высокая кухня, когда ты не кладёшь консервированные фрукты на сыр и тесто! Это кощунство!

Они спорили ещё минут десять, смеясь и перебивая друг друга. В этом дурацком, бессмысленном споре было больше близости и тепла, чем во всех правильных разговорах за её прошлую жизнь. Она поняла, что с ним «серьёзные разговоры» могут быть и такими, лёгкими, смешными, не ранящими.

Глава 15.

Глава 15.

В последние дни Марина стала замечать в Александре перемены. Его привычная лёгкая ирония сменилась тихой задумчивостью. Он чаще обычного смотрел в телефон, хмурился, отвечал на звонки короткими, резкими фразами. Он не жаловался, но Марина, ставшая гораздо внимательнее не только к линиям и цветам, но и к людям, видела напряжение в его плечах, едва заметную складку между бровями. Она поняла, что игра в одни ворота, где он сильный и поддерживающий, а она слабая и нуждающаяся в опоре, закончилась. Теперь была её очередь.

Однажды вечером, когда они сидели у неё на кухне над тарелками с наскоро заказанной лапшой, он снова отвлёкся на звонок. Говорил по-английски, обсуждал какие-то поставки, разрешения, и в его голосе сквозило с трудом сдерживаемое раздражение. Закончив разговор, он с силой бросил телефон на стол и провёл рукой по волосам.

— Прости, — выдохнул он. — Бюрократия. Кажется, открыть ресторан в Нью-Йорке сложнее, чем запустить ракету на Марс. Отец был бы в восторге, он всегда говорил, что моя затея с едой, несерьёзно. «Мужики бизнесом занимаются, а не у плиты стоят», — он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья, только старая горечь.

Марина молча встала, подошла к нему сзади и положила руки ему на плечи, мягко разминая напряжённые мышцы. Он удивлённо поднял голову, но не сопротивлялся, наоборот, откинулся на спинку стула, прикрыв глаза.

— У тебя сильные руки, — пробормотал он.

— Я художник, — ответила она, продолжая своё дело. — А что, по-твоему, твой отец считал «серьёзным бизнесом»? Перекладывать бумажки в офисе и носить галстук, который душит?

— Примерно, — он хмыкнул. — Главное, чтобы солидно и прибыльно. А удовольствие от процесса для слабаков. Единственное светлое пятно в том доме, это когда то бабушкины пироги по воскресеньям. Она пекла такой яблочный штрудель… с корицей и орехами. Отец ворчал, что это баловство, но всё равно съедал два куска. Бабушка подмигивала мне и говорила: «Путь к сердцу любого мужчины, даже самого сердитого, лежит через тёплый пирог».

Он замолчал, и Марина почувствовала, как под её пальцами он немного расслабился. Она прекратила массаж, поцеловала его в макушку. У неё появилась одна идея.

На следующий день она отпросилась из галереи пораньше. Забежала в несколько магазинов, а потом вернулась домой и закрылась на кухне. Она не была профессиональным поваром, как Саша, но бабушкин рецепт, который она когда-то давно записала в старую тетрадку, был простым и надёжным. Она раскатывала тесто, резала яблоки, и кухня постепенно наполнялась густым, сладким ароматом корицы и печёных яблок. Это был запах не просто еды, а уюта, дома, того самого настоящего дома, о котором она ему говорила.

Вечером она позвонила ему.

— Саша, ты можешь заехать за мной? У меня для тебя сюрприз.

— Сюрприз? — в его голосе послышалось удивление. — Марин, я сегодня не в настроении…

— Просто заезжай, — повторила она мягко, но настойчиво. — Пожалуйста.

Когда он приехал, она уже ждала его на улице с большой плетёной корзиной в руках. Она молча села в машину и назвала адрес галереи.

— В галерею? Зачем? — он удивлённо посмотрел на неё.

— Увидишь. Просто вези.

В пустом, гулком зале галереи было темно. Только её росписи на стенах слабо угадывались в свете уличных фонарей. Марина достала из корзины несколько свечей, расставила их на полу, и зажгла. Мягкий, тёплый свет заплясал по стенам, превращая строительную площадку в сказочное, таинственное пространство. Затем она достала тарелки, вилки, термос с чаем и, наконец, главный экспонат, румяный, ещё тёплый яблочный штрудель.

Саша стоял посреди зала и смотрел на всё это, не в силах вымолвить ни слова.

— Это… — начала она, чувствуя, как волнение подступает к горлу. —… я подумала, что тебе нужно что-то, что пахнет домом. Настоящим домом.

Она отрезала кусок штруделя и протянула ему на тарелке. Он медленно взял его. Он посмотрел на золотистую корочку, на ароматную начинку, и Марина увидела, как его глаза увлажнились. Он сделал шаг к ней, поставил тарелку на ближайший ящик и просто притянул её к себе, крепко-крепко обнимая.

— Как ты узнала? — прошептал он, его голос дрогнул.

— Ты сам рассказал, — ответила она, обнимая его в ответ. — Я просто слушала.

Он отстранился, взял её лицо в ладони и посмотрел на неё так, как будто видел впервые. В его взгляде было столько нежности, удивления и благодарности, что у неё самой защемило сердце.

— Знаешь, — сказал он хрипло, — я всю жизнь пытался доказать отцу, что еда это серьёзно. Что это тоже бизнес, тоже искусство. А ты… ты просто показала мне, что это любовь.

Он несколько секунд молчал, а потом тихо рассмеялся, утыкаясь лбом ей в плечо. Смех был немного сдавленным, будто прорывался сквозь долго сдерживаемые эмоции. Марина почувствовала, как его плечи дрожат.

— Ну всё, не плачь, а то штукатурку на моей новой стене размочишь, — проворчала она, мягко поглаживая его по спине.

Он поднял голову, на глазах действительно блестели слёзы, но он уже улыбался.

— Это стратегические слёзы, — заявил он с максимально серьёзным видом. — Я проверяю качество твоей работы на влагоустойчивость. Пока что держится. Можешь гордиться.

Марина фыркнула и легонько стукнула его кулаком в плечо.

— Идиот. Я тут, значит, душу вкладывала, пекла, старалась, а он мне про влагоустойчивость.

— Так в этом и есть душа! — он подцепил вилкой ещё один кусочек штруделя. — По-настояшему душевные вещи должны выдерживать мужские слёзы, потопы и споры об ананасах в пицце. Это, считай, высший знак качества. Твой штрудель его прошёл. И ты тоже.

Они сидели на полу посреди её незаконченной вселенной, ели его детство и смеялись. В этом смехе не было ни игры, ни страсти. В нём было что-то гораздо большее, лёгкость и доверие. Он больше не был её спасателем, а она — его проектом по спасению. Они были просто Сашей и Мариной, которые едят пирог на полу в пустой галерее и понимают, что их собственная история только начинается.