— Что нужно ещё сделать? – переключился на приготовление еды.

Ада ещё какое-то время давала ему распоряжения.

А Денис не знал чего ему надо больше – еды или затащить уже её в спальню и закончить начатое. Правда наблюдать Аделаиду на кухне тоже было в кайф и помогать… и вообще – она рядом и охеренно! Хорошо. Прям зашибись как!

— Ты сбиваешь себе режим, – заметила Ада, когда он добрался до неё уже, наконец, утаскивая в комнату в этой её шёлковой ночнушке.

— Что? Пофиг, нет у меня никакого режима, пары часов сна достаточно, – отмахнулся Денис, целуя её и снова возбуждаясь.

Что с ней вообще такое? Просто… да и пох, какая разница?

Уже после, Ада лежала на нём, он кайфовал, просто перебирая её волосы.

— Что это? – спросила она, когда изучала его руку с этой странной раной на ладони.

— Хер знает, – отмахнулся Сорокин. — Засадил где-то, не помню.

— Оу, – переместилась Ада, чтобы видеть его лицо, — это я. Точнее он, – она показала на свой крестик.

— Чё? – Денис примерил к руке украшение и реально – оно.

Крестик был простой, просто две полоски накрест, но с острыми уголками.

— Прости… – смутилась Аделаида.

— Не, – Сорокин понял, что это он вчера, когда за шею её схватил, а крестик впился в ладонь видимо, вот и следы. — Так мне и надо, это же я вчера…

Он слегка нахмурился, изучая короткую цепочку и крестик на ней. Других украшений у Ады не было.

— Он необычный.

— Мама была католичкой, – улыбнулась Ида, на недоумении Сорокина. — Поэтому он такой простой. Просто крест без Иисуса, без всего. Мне было пять, когда она умерла. И это всё, что у меня есть от неё.

Что ему можно было сказать? Он просто обнял её, поцеловав в макушку.

И так хотелось большего.

Просто, чтобы у неё не болело, чтобы она не грустила. Но отчего-то ему отчаянно казалось, что там стена, что Денис уткнулся в неё лбом и… а ему надо, очень надо туда, за стену. Чтобы пустила.

Но он находится в этой точке сейчас. А ещё утром думал, что не сможет, что Ада не простит. И значит будет учится терпению.

Только есть ли у него время, чтобы потерпеть?

И как оказалось, реально нет, потому что Аделаида вздохнула и собралась от него свалить.

21

21

— Куда? – насилу удержался, чтобы не взреветь, не садануть по ней своим негодованием, этой неуверенностью, что она не пропадёт… да вот, твою мать, прямо сейчас? Какого хера?

— У меня там Вита, – а Аделаида точно поняла то, что он сдержался, попыталась не сжаться под напором, но всё же замерла.

— И? Она же не маленькая, – не понял Денис волнения женщины. — Что с ней там случится может?

— Просто, – она вздохнула, горестно так. Тяжело. — У неё была истерика, я переживаю за неё.

Сорокин закатил глаза.

— По поводу? Совесть замучила?

— Денис! – Ада возмутилась.

Она не хотела рассказывать, но с другой стороны… ведь Козырев тот парень, с которым дружил Сорокин? А ещё она вспомнила, что они видели эту чёртову маму Виталины и Денис очень нелестно о ней отозвался.

— Что? – он тем временем развёл руками.

— Она в отчаянии, – всмотрелась в него Ида. — Ей плохо.

— А Козырь счастлив? Ему хорошо?

— Ты не понимаешь…

— Не понимаю!

— Она… мы же, тогда её маму видели и ты сам сказал, что она отвратительная…

— И ещё тыщу раз скажу – сука у неё мать! – отрезал Денис. — Но и не знаю, чего Витка там рыдает, не очень интересно вообще, откровенно – срать! Страдания её мне параллельны. Когда она моего друга кинула – не страдала… а сейчас нашла силы послать свою ебанашку-мамашку, молодец! Орден получи! Но и грести опять, на Козыря залезая – сука, нах? Или, если он весь из себя добрый, то можно, как хочешь с ним? Да? Знаешь эту хуйню про реку, скорпиона и черепаху? Вот Вита этот ёбанный скорпион!

Сорокин злился и Аделаида видела это. Ей самой не было страшно, она не очень понимала почему так реагирует, непривычно для себя, но казалось, что он ей ничего не сделает. Может она и дура, но внутри уверенность в его сдержанности относительно её была какая-то титаническая.

Она прочувствовала его сожаление от того, как он повёл себя вчера. И конечно, здравомыслящая женщина, которой она себя в целом считала, увидев эту животную ярость и слыша предупреждения хорошего знакомого, которым являлся Саша, уже держала бы дистанцию. Основательную.

Только Аделаида отчего-то видела сейчас перед собой человека, который просто не умел иначе, но очень хотел бы поступить так. И ей хотелось, чтобы он научился.

Дура… полная. Да. Чеканулась она с этим засранцем!

— А если ей жаль, если она не виновата, – Денис на этих словах так глянул, жутко, — точнее, – попыталась найти слова оправдания для Виты, — я не знаю, я же только от неё слышала рассказ и… Денис, я никому не пожелаю пройти через то, через что она прошла.

Сорокин недовольно фыркнул.

— Я понимаю из её слов, что Николаю было тяжело…

— Тяжело? Ада, это не то слово… понимаешь? Когда тебя в мясорубке проворачивают, а единственный человек, который может поддержать, делает вид, что тебя не существует! Это как? Любила она его?

— Её мама просто не дала ей выбора…

Снова всё это закрутилось – болезненные откровения Виталины, которую изолировали, когда узнали, что Николая обвинили в изнасиловании фанатки. Обвинили в том, чего он не совершал, да только это уничтожило его карьеру талантливого и перспективного хоккеиста, которого ждали в НХЛ, которому пророчили будущее на вершине. А по итогу он оказался внизу, а Вита оказалась причастной к его падению, и не только, но и тому, что он не смог встать.

Аделаида не знала почти ничего о Николае. Только то, что, рыдая, рассказала невероятно любящая его Виталина. И девушка ненавидела себя за то, что предала, что оставила. И за то, что у них случилось сейчас, когда Вита нашла в себе силы уйти из дома, от властной и, как виделось Иде, совершенно безумной, невменяемой матери. Николай протянул руку помощи, но только – не может быть согласия там, где умалчивается всё важное, а главное основанное на болезненном прошлом. Им надо говорить. Надо обсудить её вину перед Николаем, а ему решить, простит ли он.

— Выбор всегда есть, Ада, – упрямо фыркнул Сорокин. — У меня тоже не было, но я как-то справился!

— Она одинокая забитая девочка, Денис…

— Да что ты? – взорвался он. — А я в четырнадцать зубастым волчарой был? Ты правда думаешь, что мне было легче, чем ей? Звезде всей из себя? Нет, Ада, это пиздёш! Знаешь, чем четырнадцатилетний мальчишка отличается от того, который младше?

Сердце Аделаиды сжалось. Ей не хотелось делать ему больно.

— Тем, что, когда тебе пять, ты думаешь, что тебя спасёт одеяло, когда чуть старше – шкаф. В десять можно убежать на лестничную клетку, затихариться, или на улицу свалить, бродить… а в четырнадцать ты точно понимаешь, что ответка неизбежна! Что куда бы ты не скрылся – это не поможет! Плюсом огребёшь ещё и за то, что попытался уйти от пиздюлей. И да, прикинь, я мог зарядить в ответ, но это тоже, как думаешь, это помогало? Или делало хуже? В итоге? Кто кого?

— Прости, Денис…

Он мотнул головой.

— Ты же не думаешь, что я свалил из дома и попал в рай? Я до Козыревых  перекантовывался у друганов своих, таких же, как я. Семьи едва концы с концами сводили. У них порой в холодосе одна дешманская сарделька валялась. Всё! Я не ел по нескольку дней. Только на тренях, потому что меня парни из команды кормили. Таскали мне бутеры с сыром и колбасой.

Аделаида очень старалась не расплакаться.

— И всё равно, знаешь чего я боялся больше всего? Что меня поймают и вернуть назад. Я для себя решил, что если словят, то я до последнего буду сопротивляться, что заработаю себе на статью какую, пусть бы меня закрыли в колонии, но не дома, – сказал, у неё получилось, словно ударил.

Ведь он открытый, он прямой. Страшно стало за того мальчишку, потому что… он и правда мог натворить дел. Слова Саши про парнишку, которого Денис чуть не покалечил клюшкой… Ида сглотнула. Но и жалость ему не к чему.

— Вот это пиздец! – продолжал добивать Денис. — А у неё был выбор. Был. Она в Штатах была, соседний от меня – спиздила денег бы у мамы своей, села на автобус и доехала бы… ты думаешь, что я бы не помог? Она бы не смогла найти? Язык знала, где тренировки у команды, – он выкидывал пальцы, отсчитывая, как он считал понятное и непоколебимое, — нужно просто желание, Ада, всего лишь это! Я бы не помог? Не помог бы?

— А она знала об этом? – спросила женщина, вытаскивая это из себя, словно последнее, что было.

Сорокин запнулся.

Аде было тяжело давать ему отпор после того, что он сказал. Она очень ярко видела этого мальчишку, который ничего хорошего не видел в своей жизни, который в хоккее был, чтобы маме помогать. А та решила вернуться в ад, в котором жила с мужем-тираном, и после его отсидки, затянула туда сына. Конечно, не нужно иллюзий, чтобы понимать, насколько сильно получал от отца дерзкий Денис.

Только и слёзы, искреннее, острое отчаяние маленькое девочки Виталины, которой не оставили выбора, стояли перед глазами, а её откровения эхом отзывались в голове.

Да, Денис прав в том, что ему тоже было тяжело. Дело не в том, что он мальчишка, а Вита девчонка, дело в характере – Сорокин не умел смиряться, был необузданным, его таким сделала неблагополучная жизнь, а вот беда Виталины была именно в том, что она обманчиво пребывала в комфорте в искусственно созданных тепличных условиях. И просто не могла дать отпор без поддержки.