– И как тебе вид, дорогая? – улыбаюсь я, касаясь пальцами ее дрожащих бедер. Подношу нож к основанию шрама и поднимаю на нее глаза. – Запомни его, потому что другого шанса может и не быть.

Но она, послушно кивнув, плотно прикрывает глаза и задерживает дыхание. Плохая, плохая девочка, сколько еще учить тебя хорошим манерам? Ты должна смотреть, когда я творю, а не стыдливо жмуриться и делать вид, будто тебе не по душе мое желание. Ты же прекрасно знаешь, насколько я хочу тебя, Ванда. Скольким я готов пожертвовать только ради того, чтобы ты принадлежала мне.

Всем, кроме своего маленького прикрытия.

Лезвие скользит ровно по линии шрама, и Ванда тихо скулит, едва на коже проступает кровь. Дрожит все сильнее и дергает руками, натягивая веревки, и стонет – но вовсе не имя. Дорогая Ванда стонет и мечется от боли, пока я стараюсь стереть всю грязь с ее прелестного тела. Всю ту погань, что оставил ей в наследство проклятый Питер Уилсон.

– Не дергайся, – произношу я строгим, почти профессорским тоном, какой Ванда привыкла слышать на лекциях. – Иначе он никуда не денется.

Моя милая муза шевелит губами, старается избавиться от кляпа, но выходит у нее из рук вон плохо. Давай же, дорогая, если к концу вечера ты сможешь сказать мне хоть слово, я обещаю подарить тебе нечто особенное. Но знать об этом Ванде вовсе не обязательно.

Одним движением за другим я вывожу на ее белоснежной коже замысловатый узор: косой шрам от пореза превращается в длинную иглу, а вокруг нее вырастают крылья навсегда застывшей в одном положении бабочки. Выступившая кровь здорово портит картину, заставляя меня на мгновение скривить губы в недовольстве. Лишь на короткое мгновение.

Нож летит в сторону, звякнув о паркетный пол, а я касаюсь тонких ран на животе Ванды языком. Ее кровь слаще меда и пьянит ничуть не хуже алкоголя – знакомый металлический привкус смешивается со вкусом кожи моей милой музы, и едва не сводит меня с ума.

Именно такой она и должна быть. Именно такой я ее хочу.

– Больно, – кое-как хрипит Ванда, все-таки сдвинув кляп в сторону. Способная девочка.

– И тебе нравится, – усмехаюсь я криво, языком собирая с губ последние капли крови.

– Нет, – упрямо шепчет она, дергая руками и морщась от боли. – Я просто… Черт. Я просто не хочу, чтобы ты меня прикончил.

– Проблема в том, моя дорогая Ванда, – улыбаюсь я и опускаю руку ниже, касаюсь ее влажной киски и легко проскальзываю внутрь сначала одним пальцем, а потом и двумя, – что ты просто меня хочешь.

Милая муза запрокидывает голову и старается сжать бедра, не позволить мне трахнуть ее хотя бы так, но все бесполезно. Свободной рукой обхватив ее за бедра, я добавляю третий палец, и с ее губ наконец срывается правильный стон. Стон удовольствия, от которого у меня самого сводит в паху.

Нет. Слишком рано. Она не заслужила.

– Посмотри на себя, – шепчу я, прикусывая израненную кожу у нее на животе. – Ты сходишь с ума, милая. И вовсе не от страха.

Ванда приоткрывает один глаз и все-таки расслабляется, разводит ноги чуть шире и шумно дышит через рот. Сама старается двигать бедрами навстречу моей руке и извивается на закрепленных на потолке веревках так, что еще немного, и те оборвутся, а вслед за ними полетит вниз еще и отделанная под старину здоровенная люстра.

Правильно, дорогая, старайся. Покажи мне, насколько ты другая. Насколько ты моя.

– Я не… – Но отрицание тонет в протяжном стоне, и Ванда крепко сводит бедра и дрожит уже от удовольствия, прикрыв глаза. – Я…

– Ты создана для меня, Ванда, – произношу я ей на ухо, когда поднимаюсь на ноги и провожу пальцами по туго натянувшимся веревкам. – Просто признай это.

Однако моя милая муза слишком упряма, чтобы признать очевидное: она настолько уверена, что ненавидит меня всей душой, что сама не замечает, как начинает боготворить. Я спас ее, а она ответила мне тем же, пусть до сих пор этого и не поняла.

– Я ведь все равно тебя заставлю, и ты это знаешь.

Гордая и уязвленная, муза отказывается со мной говорить, но покорно ждет, пока я развяжу веревки и обработаю порезы у нее на животе. Сидит на моей кровати, стыдливо прикрыв грудь руками, и избегает даже короткого взгляда в глаза. Неужели ты так боишься, милая? Я готов подарить тебе весь мир в обмен на сущий пустяк. На твою чудесную жизнь.

– Жжется, – говорит она, поморщившись, когда я провожу смоченным антисептиком ватным диском по свежим порезам. – И я сама справлюсь, просто выпусти меня отсюда.

– О нет, дорогая, – качаю я головой в ответ. – Ты пришла ко мне сама, и просто так ты отсюда не выйдешь. Считай, что сегодня ты на отработке. А твои успехи на истории литературы, увы, оставляют желать лучшего.

Не могу сдержать смех, когда Ванда прикрывает ладонями лицо и забирается с ногами на кровать, словно хочет спрятаться под одеялом. И все-таки никуда не убегает, не пытается от меня отбиться, как в первые недели. Муза привыкает ко мне, как и любое произведение искусства – к своему создателю.

И я создам Ванду Уильямс заново. Такой, какой сам захочу.

Глава 6. Красавица и чудовище

Глава 6. Красавица и чудовище

Муза

Единственный бал, если это можно так назвать, на котором мне довелось побывать в своей недолгой жизни, – школьный выпускной, где Ларсон чуть не испортил мое единственное платье и здорово испоганил весь вечер. Не так сильно, как мертвый отчим на диване в гостиной, но все же. Поэтому новость о традиции академии Белмор проводить рождественский бал меня совсем не обрадовала.

– Зачем? – со стоном спросила я у Микаэлы в тот день. Заглянула в платяной шкаф, чтобы увидеть три одинаковых формы.

– Сблизить студентов и дать шанс расслабиться. – Она лишь пожала плечами и вернулась к раскиданным по кровати цветастым картам. – Да и нечасто академия для нас что-то устраивает. Так что рождественский бал и ужин – не худшая традиция. Скажи спасибо, что у нас не выбирают весеннюю и осеннюю королеву или вроде того. Ну вот, карты снова легли не так, как я рассчитывала. Слушай, у тебя никто не собирался предпринять отчаянный шаг?

О да, это была я. В тот день это точно была я, но говорить об этом соседке не стала, только съежилась при мысли, что платья у меня нет и в лучшем случае придется появиться на балу в форме. Тогда я уже представляла исказившиеся от смеха лица Джессики Купер и Генри Тейлора, очередную порцию обидных комментариев и никакого сближения. Отношения с ребятами у меня так и не сложились, только вот с Микаэлой и подружилась.

Рид не считается, он просто чокнутый. И именно Рид прислал мне платье и пару дурацких сообщений за несколько дней до бала, только благодаря ему я и стою сейчас посреди пышно украшенного зала – я даже не знала, что в академии такой есть! Он примыкает к выходу в сад, и с одной стороны это огромное помещение с высоченными потолками и колоннами, на которых тут и там мелькают гирлянды из остролиста и лампочки, а с другой – длинная терраса с живыми цветами и здоровенной елкой, увешанной золотыми и красными шарами. Не хватает только большого банта на верхушке. Его место занимает золотистый герб академии.

По залу льется музыка – в основном инструментальные версии классических рождественских гимнов, – а в центре зала выделена целая зона для танцев. Студенты давно поделились на парочки и кружатся по натертому до блеска паркету, пока я стою в стороне и медленно потягиваю пунш из высокого бокала. Замечаю в толпе рыжую макушку Микаэлы рядом с каким-то незнакомым парнем, то и дело вижу чуть поодаль преподавателей, но Рида среди них нет.

К счастью.

Я одергиваю подол длинного серебристого платья с зелеными вставками и нервно сглатываю. Не знаю даже, как себя чувствовать – одной из самых красивых девушек в зале или круглой дурой. Платье явно дорогое, одна только отделка камнями чего стоит, а вот я ему едва ли соответствую. Да, волосы я уложила, и сегодня они плавной волной спадают на правое плечо, даже накрасилась как подобает, но все равно. Я не какая-нибудь богатая девочка, чтобы щеголять в таком виде на званом вечере, а всего лишь везучая студентка на гранте. Впрочем, везением это назвать сложно.

На деле я та еще неудачница, у которой поехала крыша. Кто в здравом уме поддался бы Риду и его извращенному понятию о привязанности? Никто. И я до сих пор пытаюсь врать себе, что не поддалась, хотя в глубине души прекрасно знаю: от этого уже не избавиться, и платье – просто очередное тому доказательство. Зачем, интересно, тратить столько денег на девушку, если рано или поздно от нее избавишься? Не убьет, так бросит, так ведь?

Обреченно вздохнув, я опрокидываю пунш залпом и стараюсь забиться поглубже в угол зала, чтобы никто не заметил меня из тени. Раз уж присутствие на балу – обязанность всех студентов, я не против тут постоять. А танцевать и делать вид, что я в восторге от вечера, меня никто не заставит, пусть хоть сам ректор Стилтон приходит и умоляет подарить танец какому-нибудь первокурснику.

Но вместо ректора ко мне подходит Генри Тейлор. Короткие волосы аккуратно уложены назад, темно-синий костюм сидит как влитой, а на губах играет довольная улыбка. Только улыбка эта сползает в ту же секунду, когда Генри подходит достаточно близко, чтобы разглядеть меня в царящем вокруг легком полумраке. Он смеряет надменным взглядом дорогое платье, вскидывает брови и не находит ничего умнее, чем ляпнуть откровенную глупость: