Тебе нравится, Ванда. Как он двигается и держится, как удивительно блестят его хищные глаза, когда он на тебя смотрит. Но он чудовище, разве ты не понимаешь? Чудовище в десять раз худшее, чем то, что пытало и пыталось уничтожить тебя дома. Он не остановится, ему не хватит твоего измученного тела – он хочет гораздо, гораздо больше.

Да, мою жизнь, я знаю. Пальцы скользят по клавишам ноутбука, но я с трудом осознаю, что конспектирую, – бархатистый голос Рида оседает в сознании, однако я не могу понять ни слова. Он читает лекцию или шепчет мне на ухо о том, что совсем скоро между нами не останется ни единой границы? Обсуждает со студентами английскую литературу эпохи Шекспира или ухмыляется, говоря, что мне некуда от него бежать? В стенах академии я все равно что в его огромном логове, и выхода отсюда нет. Разве что я решу сигануть с балкона третьего этажа.

В худшем случае останусь инвалидом, но ведь и тогда Рид от меня не отстанет. Я его муза, так ведь он сказал? И думать не хочу, на что его вдохновляет мое существование, – меня оно вдохновило бы утопиться, и то если очень повезет. Чего ты хочешь?

Одному богу известно, в который раз я задаюсь этим вопросом, но сегодня Рид отвечает мне прямым взглядом – сомневаться не приходится, он смотрит только на меня, в тот самый дальний закуток, где я кое-как спряталась за открытым ноутбуком и стоящим на широком подоконнике раскидистым цветком.

«Тебя, дорогая Ванда, я хочу тебя», – он не произносит ни слова, но я все равно слышу его низковатый глубокий голос и буквально чувствую, как тот обволакивает меня с ног до головы. По телу бегут уже знакомые мурашки, но далеко не от страха. Боже, дай мне сил не приближаться к нему ни на шаг вплоть до следующей лекции.

Этому не бывать. Мои желания не сбываются, сколько бы я ни просила, а если и сбываются, то через одно место – чего стоит только разъяренное «хочу», отправленное не кому-нибудь, а, черт побери, серийному убийце.

Мои плечи едва заметно вздрагивают, когда лежащий рядом с ноутбуком телефон вибрирует, а на экране высвечивается новое сообщение. Номер скрыт, как и всегда, а ники разные – один краше другого. Но я понимаю, кто это.

«Я знаю, о чем ты думаешь, милая муза».

«Я знаю, о чем ты думаешь, милая муза».

Я поднимаю взгляд, но Рид сидит за профессорским столом, скрестив между собой пальцы рук, и надменно осматривает сидящих в аудитории студентов. На стене за его спиной красуется подробная схема развития литературы пятнадцатого века, а я вижу лишь переплетение линий и гадаю: как он это делает? Неужели меня так просто прочесть? Или прочувствовать?

Он и вправду знает обо мне все.

Внутренний карман форменного пиджака обжигает небольшой конверт из плотной крафтовой бумаги – новый подарок, но на этот раз нигде не писали об убийстве. Вечером, когда я только его открыла, мое сердце остановилось на пару секунд, а потом… Я сглатываю и неловко ерзаю на стуле под пристальным взглядом Рида. Он ухмыляется – до ужаса довольно и жадно, будто и впрямь хочет сожрать меня прямо здесь, в аудитории.

Хватит.

Но остановиться не выходит. Иглу я ведь так и не выбросила. Я могла бы отдать ее полиции. Могла бы пойти к ректору и попросить начать расследование. Признаться. А вместо этого утром я подумала лишь о том, какова кровь Рида на вкус. Такая же, как у меня? Человек ли он? Отличается ли кровь того, кто меня спас, от крови того, кто надо мной издевался?

Кровь отчима была горькой и отдавала тухлятиной – то ли из-за того, что он прогнил изнутри, то ли из-за того, что я ненавидела его всей душой. Кровь Рида же я попробовать так и не решилась. Потянулась к иголке и поднесла ее к губам на пару долгих мгновений, а затем закинула обратно в конверт и спрятала в карман. Только вот сердце как начало выскакивать из груди, так и бьется на предельной скорости до сих пор.

И стоящий в аудитории легкий запах парфюма – его парфюма – делу не помогает. Уйди. Оставь меня в покое. Я не хочу о тебе думать, особенно так, как думаю иногда.

Рид спас мне жизнь, быть может, дважды. И Рид же может ее отнять, если захочет – хоть завтра увезет на пустырь и перережет мне горло, а потом с удовольствием изнасилует, как других девчонок. Или не потом, а перед. Я вздрагиваю, но пульсацию между ног уже не унять, и приходится вновь поерзать на неудобном стуле с резной спинкой. Чертово наваждение.

Убийца. Садист. Чертов сталкер.

Мой преподаватель по истории литературы.

Я шумно выдыхаю через рот и прикрываю глаза. Нет смысла прислушиваться к лекции или делать вид, что я стараюсь учиться, на этом занятии мне светит разве что сойти с ума.

– Эй, Уильямс, – шепчет Кейт Харрис откуда-то справа, и в голосе ее слышится легкая озабоченность. – Ты вообще в себе? Спать на парах Твари – последнее дело, тебя такими темпами точно отчислят.

Да, пожалуйста! Но секретарь ректора уже дала мне понять, что до конца первого семестра из Белмора не сбежать, – неважно, решу я разорвать договор или буду вести себя как последняя сволочь. Рида же до сих пор не отстранили, да и Генри не выгнали, а значит, поведение не имеет никакого значения.

Я попала в ад, просто он чуть мягче того, в котором я привыкла жить.

Едва лекция подходит к концу, я подхватываю вещи и мчусь к выходу, расталкивая ребят на пути. Они сочтут меня грубой и зазнавшейся? Пусть. Прихвостни Генри нажалуются своему дружку-старосте, чтобы тот преподал зарвавшейся дурочке урок? Да хоть десять раз. Лишь бы не пересекаться с Ридом лишний раз, не ловить на себе его взгляд и не чувствовать, как он дышит мне в спину.

Но я чувствую.

– Не торопитесь уходить, мисс Уильямс, – произносит он медленно, не отрывая глаз от экрана ноутбука. За моей спиной слышатся шепотки и короткие смешки, я готова руку дать на отсечение, что долговязый Честер – дружок Генри – толкнул того в бок и ляпнул что-нибудь вроде «профессорская шлюшка». – У меня есть к вам пара вопросов.

Моей кислой мине сейчас наверняка позавидовал бы и лимон, но я не могу двинуться с места. Так и стою перед широким профессорским столом и сверлю взглядом начищенные до блеска кожаные ботинки Рида, покусывая нижнюю губу. Позади и впрямь смеются ребята, до меня, словно из-под толщи воды, долетают их редкие голоса.

– …знаю я эти вопросы.

– Думаешь, она в его вкусе?

– Ой, да брось, ты ее видела вообще?

У Рида Эллиота ужасно специфичные вкусы.

– Хорошо, профессор, – отвечаю я, с трудом сглотнув вставший в горле ком. – Но можно мы обсудим их попозже? Мне бы узнать, на какие меня записали элективы, я так и не успела…

Я замолкаю под тяжестью его мрачного взгляда и понимаю: отмазка глупая, да и ответ я уже знаю. Не успела записаться на нужные темы, значит, буду ходить на историю литературы, потому что Рид наверняка позаботился и об этом.

– Все свободны, – говорит он с нажимом, и оставшиеся в аудитории ребята мгновенно исчезают, грохнув дверью напоследок.

Вот и все, Ванда, ловушка в очередной раз захлопнулась. И что ты будешь делать на этот раз: терпеть, стиснув зубы, или дашь той страшной части себя волю? Насладишься чем-то, чем никогда не должна наслаждаться?

Решайся, Ванда.

Иголка в конверте обжигает уже не карман – кожу.

Когда мы остаемся наедине, Рид мгновенно меняется: исчезает всякая мягкость в чертах лица, и ярче проступают четко очерченные скулы, надменность во взгляде сменяется голодным блеском, и даже зубы, белеющие за тонкими губами, кажутся острыми клыками хищника. Он возвышается надо мной подобно скале, едва поднявшись из-за стола, и смотрит так снисходительно и самодовольно, будто делает одолжение одним своим присутствием.

– Ты хорошо держалась, дорогая Ванда, – усмехается он, в пару шагов пересекает аудиторию и щелкает замком на двери. – У тебя талант.

Мой единственный талант – влипать в неприятности и поддаваться больным на голову мужчинам, вот и этот не исключение. И все-таки что-то в голове щелкает каждый раз, когда я смотрю в пронзительные зеленые глаза Рида и чувствую горьковатый, мускусный запах его парфюма.

Спас. Спас. Спас.

Часть меня буквально требует, чтобы я рассыпалась в благодарностях перед этой сумасшедшей тварью и сделала все, чего он только захочет. Другая часть с завидным постоянством любуется его точеным профилем и засматривается на широкие плечи, сильные руки и пластичную манеру двигаться: наверное, убивает он тоже с толикой изящества, будто в танце.

Боже, выкинь эти глупости из головы, Ванда.

А еще одна часть, которую я упорно прячу как можно глубже и стараюсь не показывать никому, готова замереть перед ним и узнать, что же находится за гранью. О нет, я уверена: Риду нужно вовсе не то же самое, что отчиму. Рид восхищается далеко не только моим телом, как бы жадно ни смотрел на меня сейчас. Как бы ни щурился, кривя губы в хищной улыбке.

И эта часть всегда побеждает, потому что я замираю, едва он вновь подходит ко мне и отводит за ухо упавшую на лицо прядь седых волос. Склоняется чуть ниже и едва не касается губами кожи:

– Ты распаковала свой подарок, моя милая муза? – И голос казался бы ласковым, если бы не проскальзывающие то и дело нотки нетерпения. – Не отвечай, я знаю, что да. А вот попробовать так и не решилась.