Все.

– Итак, мисс Уильямс, полагаю, вы уже все обсудили с офицером Смолдером. Судя по тому, что он рассказал мне, пока вы сидели на завтраке, вы снова распускали слухи о Джессике и настаивали, что она на вас набросилась, – говорит он совершенно спокойно, нависая надо мной подобно скале, только глаза его недобро поблескивают. Хочется отступить подальше, но за спиной у меня профессорский стол и высокое окно, из которого впору разве что выброситься. – Думаю, вам стоит забрать свои слова назад. И рассказать полиции, что ваша рана – дело рук профессора Эллиота, в чем я ни капли не сомневаюсь.

Несколько секунд я молчу. Приоткрываю рот и шумно выдыхаю в попытках переварить сказанное. Что, простите? Дело рук профессора Эллиота? Может быть, у меня на теле и остались шрамы от ножа; может быть, прямо сейчас внизу живота красуется пара свежих ссадин, но о каждой из них я попросила сама. И пусть я боялась, что рано или поздно, заявившись в комнату Рида, уже не проснусь на следующее утро, этого так и не случилось. Он никогда не делал мне больно, если не видел, что его прикосновения – или прикосновения его длинного ножа – сводят меня с ума.

– С чего бы это? – вскидываю голову я, крепко сжимая губы, и смотрю в глаза Стилтону. В отличие от пронзительного взгляда Рида, взгляд ректора напоминает грязную замерзшую лужу. Серые водянистые глаза не выражают ничего, кроме злости и недовольства. Не осталось и следа от добродушного профессора Стилтона, с которым я беседовала накануне вечером. – Я не собираюсь лгать полиции. Тем более в академии наверняка сохранились записи с камер, если они стоят в женской душевой на втором этаже.

Он щурится и кривит губы, а затем выхватывает телефон и демонстрирует ту самую фотографию с рождественского бала, которой только вчера угрожал мне Генри. Мои уложенные в аккуратную прическу волосы растрепались, щеки раскраснелись, а зеленый шарф Рида перетягивает шею с такой силой, что удивительно, как я вообще могла удержать во рту его член и не задохнуться. Его лица на фотографии практически не видно, только светлые волосы и широкую спину, но не узнать Рида невозможно.

Вот, значит, каким путем решил пойти этот урод. Не испытывать удачу и не полагаться на нашу с Ридом связь, а настучать сразу ректору. А тот и рад, судя по мрачному торжеству на лице. Кажется, только этой фотографии ему и не хватало, чтобы загнать Рида в угол и заставить заткнуться. Боже, неужели он думает, что ради меня или моей репутации Рид сделает хоть что-нибудь? Сомневаюсь, что со Стилтоном он расправится так же легко, как с Джессикой. Да и разве тронул он за последние месяцы хоть кого-то, кроме нее?

Но подумать мне не дают.

– Послушай меня, девочка, – цедит он сквозь зубы, угрожающе размахивая телефоном у меня перед носом и подходя все ближе. – Если хочешь остаться в академии, ты сделаешь все, как я скажу. Эллиот не в состоянии обеспечить тебе грант на следующий год обучения, а вот я вполне могу. Расскажешь полиции, что он заставил тебя, принуждал, да хоть изнасиловал – мне плевать, – и тебе пришлось оклеветать Джессику. Я не собираюсь терять свое место только из-за того, что Тварь протащил в Белмор любовницу. У меня и так хватает проблем с сенатором Купером, который только и может тыкать меня носом, что я не уследил за его драгоценной дочерью. Не хватало еще, чтобы мои же преподаватели и студенты порочили ее репутацию и дальше.

Так вот для чего это все. Плюнуть бы ректору в рожу, развернуться и уйти, но изнутри меня медленно сковывает страх. Понятия не имею, что случится, если я откажусь. Меня исключат из академии в тот же день и придется вернуться в Рокфорд к матери, которая ни разу в жизни мне не поверила? Которая считала меня маленькой лгуньей, когда ее чертов муж насиловал меня? К горлу подкатывает тошнота. Я даже думать об этом не хочу.

Однако есть кое-что гораздо хуже возвращения домой. Кое-что гораздо опаснее. Предательство. Я помню, какими глазами смотрел на меня Рид, рассказывая, как Хелена Браун предала его. Разбила и растоптала его сердце и превратила в того, кем он в итоге стал. Может быть, его жизнь сложилась бы иначе, а все эти девушки были бы живы, если бы Хелена не отвергла его любовь таким отвратительным способом. И я не желаю представлять, какие боль и отвращение отразятся в его взгляде, когда он узнает, что я ничуть не лучше Хелены.

Такая же слабая. Такая же глупая. Такая же предательница.

Ни за что.

– Знаете что, ректор Стилтон? – ухмыляюсь я, хотя прекрасно понимаю, что подписываю приговор собственному будущему. Не видать мне ни отличного образования, ни жизни в Калифорнии, ни какой-нибудь классной работы в архитектурном агентстве. Да и черт с ними. У меня будет кое-что получше. У меня будет Рид. – Пошли вы к черту. Исключайте меня из академии, показывайте фотографию кому хотите, – я еще и расскажу, что после этого мы отлично потрахались. Ну или обсудите ее с Генри Тейлором, который передал ее вам, чтобы наныть себе на место старосты академии. Он ко мне приходил с тем же самым и умолял, чтобы я заставила Рида повлиять на вас. Но Генри, судя по всему, и сам не прочь лизать кому-нибудь задницу, если это поможет ему пробиться в люди.

– Ты забыла, с кем разговариваешь, девчонка?! – разъяренно орет он мне вслед, но я выскальзываю из кабинета в коридор и опрометью бросаюсь к лестнице.

Соваться на лекцию сейчас – не лучшая затея, значит, нужно переждать в общежитии, а потом все-таки найти Рида и рассказать, что меня выпрут из академии еще до экзаменов. Лишь выбежав на улицу и остановившись у высокого дерева, растущего у каменной дорожки, ведущей на аллею, я замечаю, что телефон в руках все еще записывает голосовое. Запись уже перевалила за десять минут, стоит нажать одну кнопку – и все, что говорил мне ректор, отправится прямиком Риду. Забавно видеть нечто подобное сразу за нашей фейковой перепиской, но тем лучше.

Если когда-нибудь я решу показать сообщение офицеру Смолдеру, он охотнее поверит, что я решила поделиться проблемой со своим парнем. Боже, можно ли Рида назвать парнем? Он кто угодно: убийца, психопат, больной романтик и профессор со странными фетишами, но уж точно не парень. На губах проступает нервная ухмылка, я жму на кнопку «Отправить» и смеюсь как ненормальная добрую минуту, если не больше.

Как хорошо, что во дворе сейчас никого нет, только садовник косится на меня с подозрением, оторвавшись от розовых кустов. А мне-то казалось, что в этом году я уже исчерпала лимит безумных поступков. Казалось.

Немного подумав, вслед за голосовым я отправляю еще одно текстовое сообщение, чтобы Рид понял, что наша игра не заканчивается. Наоборот, она только начинается. Впрочем, он поймет все и так. Мне просто хочется принять участие в том спектакле, что развернулся в академии после смерти Джессики. И я надеюсь, что на этот раз у меня будет главная роль.

«Кажется, мне пора собирать вещи, дорогой. А ведь утром я переживала только о том, как бы не намокнуть на твоей лекции».

«Кажется, мне пора собирать вещи, дорогой. А ведь утром я переживала только о том, как бы не намокнуть на твоей лекции».

Надеюсь, он как следует посмеется, сидя перед студентами и отчитывая кого-нибудь за неверно составленный реферат или ошибку в очередной дате. Суровый и вечно недовольный профессор Эллиот взрывается от смеха. Холодного, мрачного, но искреннего – то еще зрелище. Сомневаюсь, что кто-то в Белморе, кроме меня, видел его таким.

Ответ мне приходит, когда я закрываю за собой дверь нашей с Микаэлой комнаты. Ну да, так я и думала.

«Ты просто молодец, милая. Я в тебе не сомневался».

«Ты просто молодец, милая. Я в тебе не сомневался».

Муза

– Ты когда-нибудь думала, что все так сложится? – болтает Микаэла, стоя перед зеркалом и причесывая непослушные рыжие волосы. Темно-синий кардиган, накинутый поверх формы, привычно болтается из стороны в сторону. – Ну, в смысле, с Тварью. Или тебе не нравится, когда я его так называю? Вряд ли ты зовешь его «тварюшкой» в постели. Хотя…

– Пожалуйста, хватит, – умоляю я. Застегиваю пуговицы на воротнике блузки и хватаю сумку. Микаэла обожает поговорить по утрам и никогда не отказывает себе в удовольствии спросить обо всем подряд: для нее нет ни запретных тем, ни личных вопросов. – Называй его как хочешь, мне все равно. Но я даже думать не хочу, как ты дошла до «тварюшки».

О том, что чаще всего я зову Рида чудовищем, соседке знать не надо. Да и какая разница, думала ли я, что все так сложится? Когда мне пришло письмо о зачислении в академию Белмор, казалось, что жизнь наконец начала налаживаться. Казалось, что я оставлю несчастную, зашуганную и травмированную Ванду в прошлом, выберусь из своего кокона и стану совсем другим человеком. В какой-то мере так и вышло, но я не рассчитывала, что привяжусь к ненормальному серийному убийце, который следил за мной как минимум несколько месяцев.

Не рассчитывала и на то, что буду о нем переживать. Офицер Смолдер был настроен серьезно, едва ли его убедит случайная запись, где ректор пытается заставить меня свидетельствовать против Рида. Нет, у него наверняка есть что-то еще. Но это не единственная проблема: на носу экзамены, а в голове знаний ноль целых, хрен десятых. Бесследно испарилась вся история литературы, кажется, я и чертить-то разучилась.