– На, – папа протянул ей один хот-дог, – не жрали ничего, наверно, в этой вашей кофейне.

Леся кивнула и занялась хот-догом. Горчица и майонез сразу же замарали ее губы и подбородок, а Леся, не обращая внимания, жевала мягкую сладковатую булку и сосиску. Из-за голода она расправилась с хот-догом за несколько минут.

– Надо будет как-нибудь попросить тебя скинуть мне выписку о расходах с твоей банковской карты. Даже интересно, сколько вы с Алечкой на кофе тратите, – сказал отец и хохотнул.

Леся испуганными округлившимися глазами посмотрела на него, дожевывая хот-дог:

– Ты что! Это интимно!

– Да что ты говоришь. Лучше так и скажи, что меня инфаркт хватит.

– Папа, ты что, ты же молодой, красивый и здоровый.

– Конечно, мы такие! Мы красотули! Гляди! – папа оттолкнулся от капота и напряг обе руки, показывая бицепсы.

Леся засмеялась.

– А расходы на кофе я тебе все равно не покажу, – сказала она. – Ты меня закопаешь.

– Запомни, отец выдержит любые расходы! А вот парню своему не показывай. Испугается и сбежит.

Покончив с кофе и хот-догами, Леся с отцом забрались в машину. Пока папа был занят перепиской в телефоне, Леся сидела задумчивая, а потом вдруг сказала:

– Папа… Пап, а вот посмотри тут, – она взяла руку отца и поднесла к шее, туда, где ей казалось, что под ухом что-то есть.

– Ну?

– Бугорок какой-то, да?

Отец пожал плечами и нажал пальцами еще раз.

– Это не опухоль, как ты думаешь?

Папа раздраженно вздохнул и завел машину.

– Ну пап!

– Ничего я там не почувствовал.

– Правда?

– Правда.

– Ну точно?

– Котенок, да я клянусь тебе, ты богатырша! Тебя хрен подкосишь. Я хоть сейчас руку на отсечение дам, что ты проживешь сто лет и даже не кашлянешь.

Леся засмеялась и вытерла набежавшие на глаза слезы.

– Я все равно уже записалась к терапевту на шесть.

Отец вздохнул, присвистнул, но ничего не сказал.

Глава 2

Глава 2

Когда отец припарковался у пятиэтажного красивого дома, построенного еще в пятидесятых годах, Леся первая выскочила из машины, подошла к домофону и позвонила. Долго никто не открывал.

– А где бабушка?

– Да хрен знает, – отозвался подошедший отец и закурил. – С утками своими возится, наверно.

– Так ведь она их на дачу уже увезла.

– А там уже новые вылупились, она их привезла. Хоть бы раз запеченную утку мне приготовили. А то кормим, кормим их, а желудок пустой.

– Пап!

– Котенок, я тебе клянусь, мясо у них нежнейшее, особенно если взять уточку помоложе…

Леся засмеялась, глядя в веселые папины глаза, которые иногда заслонялись табачным дымом, как легкой ажурной занавеской.

– Пока твою бабку дождешься, сдохнуть можно. На вот, – отец достал из заднего кармана джинсов ключи, – заходи, я ща докурю и приду.

Снова со смехом Леся зашла в подъезд и поднялась на свой этаж. В квартире было на удивление тихо, и только в прихожей из угла в угол бродил желто-черный утенок.

Леся застыла на мгновение, потом начала раздеваться. Перед тем как поставить свою большую сумку с ноутбуком на пол, убедилась, что никакой птенец не пристроился у ее ног. Если хоть один утенок пострадает, бабушка будет причитать тысячу лет.

Хлопнула дверь, и в квартиру вошел папа.

– Осторожно, – сказала ему Леся, подходя к утенку. Тот с недовольным «кря» попытался убежать, но Леся успела его схватить.

– Сколько еще эти утки плодиться будут? – раздраженно бросил папа и, не дожидаясь ответа, ушел в свой кабинет.

Осторожно прижимая утенка к себе и внимательно глядя под ноги, Леся обошла квартиру. По пути она нашла еще двух утят. Один пытался пробраться в туалет, а второй разглядывал стену.

Бабушка отыскалась в гостиной. Она дремала на диване. Рядом с ней на полу лежала перевернутая коробка. Видимо, в ней утята и приехали с дачи в город в надежных бабушкиных руках. Теперь некоторые так и ютились в коробке, прижимаясь друг к другу, а некоторые, посмелее, отправились изучать местность.

Леся подняла коробку, посадила в нее всех утят, сделала несколько фотографий, отправила их Але, а затем поцеловала бабушку в щеку.

– Бабуль, бабуль… – шепотом позвала она.

Бабушка вздрогнула и испуганно, отходя ото сна, посмотрела на Лесю, а потом улыбнулась.

– Вернулась уже? Голодная?

– Бабушка, сколько утят было?

– А?

– Ну утят ты сколько привезла? Они по квартире разбежались. Надо убедиться, что я всех собрала.

Бабушка с оханьем вскочила и притянула к себе коробку, откуда послышалось недовольное кряканье.

– Как это так!.. Как они хоть смогли перевернуть? Так, один, два… Надо же, перевернули, значит! Один, два, три… Шевелятся, ничего не поймешь. Один, два, три… Тьфу ты! – Бабушка стала каждого утенка доставать из коробки и сажать на диван. Другой рукой она ограждала их от края дивана.

Всего утят в коробке оказалось семь.

– Вроде все.

В этот момент в кабинете вскрикнул отец, а потом выругался. Следом раздалось нежное кряканье. Леся услышала, как распахнулась дверь и топанье перепончатых утиных лапок стало слышно в коридоре.

– Забирайте! – рявкнул папа. – Пока я не напихал им в пасть яблок и не зажарил.

Последний утенок, видимо, оказался не из пугливых. Грозный человеческий голос не произвел на него никакого впечатления, и он неспешно вошел в гостиную.

– Вот теперь точно все, – сказала бабушка, усаживая всех утят в коробку.

Леся видела, что бабушка разобиделась на отца за его грозный крик и угрозу. Бабушка и Валерий Евгеньевич, Лесин отец, никак не могли поладить. И в этом не было для Леси ничего удивительного. Когда-то бабушка была директором столовой. Она привыкла отдавать приказы и управлять и, переехав к внучке и зятю, не изменила своим командирским привычкам.

Но и Валерий Евгеньевич был непростым человеком. В тридцать лет он унаследовал от своего отца маленький бизнес, связанный с грузоперевозками. В его распоряжении была только одна машина. Со временем он все больше увеличивал количество грузовиков, и в итоге превратил маленькую компанию в прибыльное дело. Иными словами, тоже любил и умел командовать, поэтому раздражался каждый раз, когда теща диктовала свои порядки.

До тех пор, пока отец и бабушка жили на разных территориях и пересекались только по праздникам, в отношениях их был штиль, но, когда Лесина бабушка постарела так сильно, что уже не могла долго быть одна и постоянно плакала от тоски, Лесин отец без лишних разговоров перевез ее к ним домой, вот тогда и началась борьба за власть. Чаще, помня о тещином сердце, возрасте и ранимости, Валерий Евгеньевич сдерживался и ничего не говорил, но иногда, когда чаша терпения переполнялась, он рявкал так, что тряслись стены. Леся знала, что отцу просто нужно было выпустить пар и уже через минуту он забывал о том, что его раздражало, но бабушка каждый раз страшно обижалась.

Вот и сейчас она сказала, накрыв лицо ладонями:

– Я вам мешаю.

– Да что ты, бабушка!

– Надо было у себя остаться. Зачем переезжала? Не нужна я никому.

Песня была старая, и Леся знала, что через пару фраз в доме снова воцарится мир и покой. Бабушка и отец будто разыгрывали давно изученные роли.

– Бабу-у-у-улечка, ну ты чего! Мы тебя очень любим.

– «Любим», ага. А Валера сердится на меня.

– Ну ты же его знаешь. Он просто вот такой по характеру, взрывается. Да он уже и забыл про все. Ну, бабуль, ну не расстраивайся. Мы тебя любим. Пойдем чай пить.

И Леся, обхватив бабушку за шею, три раза звонко поцеловала ее в правую сморщенную щеку.

Когда успокоенная бабушка унесла утят на кухню и занялась чаем, Леся вошла в кабинет отца и села в кресло напротив рабочего стола.

– Бабушка обиделась, – сказала Леся. – Ты действительно очень грубо выразился.

Валерий Евгеньевич саркастично хмыкнул и ничего не ответил.

– Ну, пап…

– Елки-палки, котенок, старуха сумасшедшая, но я, даже несмотря на это, ее люблю. Но как же она меня бесит, ты бы знала!

– Пойдешь с нами пить чай?

– Чтобы меня взглядом прокляли? Нет уж, давай-ка сама со своей бабкой общайся, мне работать надо.

Через десять минут Леся и ее бабушка устроились на кухне под нежное утиное кряканье из коробки, стоящей тут же, у обеденного стола. Леся с трудом глотала чай из-за тревоги, ей казалось, будто сильный кулак скрутил все органы в животе в тугой узел.

– М-да, – протянула бабушка, глядя перед собой. Леся посмотрела на нее. Бабушка все так же задумчиво продолжила: – Вот уже и тебе девятнадцать, а когда-то столько же было и мне. И твоей маме, – и бабушка, закрыв лицо руками, по-детски заплакала, тряся плечами.

Леся молчала, не зная, что сказать. Чем старее становилась бабушка, тем больше в ней появлялось обидчивости и ранимости. Каждый день – утром, днем или вечером – она вот так уходила в себя, вспоминала молодость, Лесину маму, Лесиного дедушку и плакала. Первое время Леся неслась ее успокаивать, а потом поняла, что бабушке нужны эти две минутки горевания и ее не нужно отвлекать. Только вот в этот раз бабушка долго не успокаивалась.

– И подружки были, – говорила бабушка, плечи ее тряслись от слез, – и на танцы ходили, а теперь я одна живая осталась из всех, с кем работала в столовой. Все хочу позвонить кому-нибудь, а некому. Я одна осталась, совсем одна. У меня даже фото есть, а на ней – все мертвецы. Одна я осталась, одна.

Тут уже Леся не могла молчать.

– Что значит «одна»? А мы с папой?!

Бабушка грустно улыбнулась.

– Вы… Да, вы у меня есть… Но вот видишь, Валере я мешаю.