Пока мы толпимся у дверей столовой, пытаясь протиснуться внутрь, я случайно сталкиваюсь с одной из подружек Холлис, Беккой, – той самой, которой Холлис пообещала записать видео для выпускного. Она бросает на меня откровенно злобный взгляд. Я прибавляю шагу. В коридоре я наклоняюсь, чтобы завязать шнурки, и тогда она толкает меня сзади, а потом, обходя и красуясь перед друзьями, говорит: «Лежать, собачонка!» Я падаю на четвереньки, но встаю через секунду, убедившись, что мое лицо ничего не выражает, и направляюсь на урок физики.
В средней школе, когда я проходила мимо, они все время кричали: «Гав-гав!» Я решила, что это что-то типа «неудачницы» или «уродины», и старалась не обращать внимания. И начала носить наушники. Это вполне соответствовало моему недавно данному самой себе обещанию ни на кого не смотреть и ни с кем не разговаривать без крайней необходимости. Они годами мучили меня за то, что я всегда была готова ответить на уроке, что была для них слишком умной, но когда я попыталась стать тихой и невидимой, они возненавидели меня еще больше. Это было даже смешно, если бы я была в состоянии смеяться.
Но я поняла смысл этого «гав-гав!» в свой адрес только в восьмом классе, в женском туалете, спустя несколько месяцев своего молчания, когда услышала фразу: «Мина Штерн бегает за Кэпланом Льюисом, как щенок».
Когда шаги сплетниц стихли, я вышла из кабинки одновременно с Лоррейн Дэниелс. В детстве мы часто играли вместе, потому что наши мамы хорошо общались и она жила рядом. Но потом мой папа умер, мама стала немного странной, и я, наверное, тоже. К тому же Лоррейн переехала. Но иногда мы все же сидели вместе на каких-нибудь уроках. Она носила очки с толстыми линзами в красной оправе, из-за которых над ней постоянно глумились, но Лоррейн не собиралась менять их или переходить на линзы. Я завидовала ее уверенности в себе. Лоррейн была тихой и умной, и порой я задавалась вопросом, смогли бы мы стать настоящими подругами, но ей, похоже, было совершенно комфортно в обществе самой себя. Думаю, я произвожу то же впечатление.
– Они просто завидуют, – сказала Лоррейн, мо́я руки и не глядя на меня, за что я была ей благодарна – в тот момент я плакала. – Что? Так и есть. Он нравится той Шарлотте Земляничке[4]. Она сама так сказала до того, как ты вошла.
Прозвище так себе, потому что Холлис не похожа на куколку и рост у нее под метр восемьдесят.
– И раз уж на то пошло, это он все время
Знаю, говорят, время лечит, но это воспоминание с годами лишь обострилось, раздражало все больше, а все потому, что в тот раз я впервые осознала всю правду. То, что я почти все время проводила с Кэпланом, не делало меня ярче и лучше. Наоборот, я блекла рядом с ним. И к тому же не мне одной казалось чудом, что он хотел дружить со мной.