Нежно отнимаю кусочек, проверяю, не разломился ли он, иначе кроха может подавиться, затем даю ей возможность помусолить яблочко распухшими деснами, а когда кусочек размягчается, снова забираю его.

Бейли плюхается на одеяло и начинает притворно плакать – совсем недавно она выяснила, что это помогает получить желаемое.

– Малышка. Ну перестань. – Дочка выгибается, как червячок, и если б не моя крепкая хватка, могла бы свалиться. – Спокойно, спокойно, все хорошо.

Беру ее на руки, качаю, похлопывая по попке, затем даю бутылочку с подслащенной водичкой, и она постепенно успокаивается.

Последние несколько дней Бейли капризничает, и я уверена: по моей вине. Говорят, дети чувствуют состояние матери, а я пребываю в стрессе. Мы обе спим меньше, что, конечно же, плохо для нас обеих.

Почему, глядя на нее, я чувствую, что поступаю неправильно?

Провожу ладонью по мягким волосикам дочки, и она прижимается ко мне. На глаза наворачиваются слезы. Смотрю в потолок, чтобы остановить их. Надо бы уложить малышку в кровать, но не могу заставить себя пошевелиться. Хочу посидеть и подержать ее на руках еще немного.

Но тут раздается стук в дверь. У меня перехватывает дыхание. Напрягаюсь и нехотя опускаю Бейли на игровой коврик.

Стук повторяется, и я поднимаюсь на ноги. Пульс подскакивает.

У Бьянки есть ключ, ей стучать незачем.

Это может быть только один человек, в чьи глаза я смотрела и нагло врала в последний раз.

Волоски на руках встают дыбом. У двери на секунду замираю в надежде, что стук не повторится, но нет – повторяется, и я открываю дверь.

Меня бросает в дрожь, когда я вижу совсем другие глаза.

– Где он? – рычит Рид. – Где Тобиас?

Мои плечи поднимаются, и я качаю головой:

– Не знаю…

– За дурака меня держишь, – шипит он, пытаясь обойти меня и проскользнуть внутрь, но я выскакиваю за дверь и прижимаюсь к ней спиной.

– Что, черт подери, ты себе позволяешь?

Он отступает назад и приподнимает бровь.