— Может, нам всем вместе сходить поужинать, отпраздновать?

— Обязательно.

Я не возражаю — люблю проводить время с Майком и его мамой. А моя мама просто хочет помочь. Всё-таки женщину, которую в шестнадцать бросила любовь всей её жизни, оставив после себя только ребёнка — нельзя не понять. Потом — годы сердечных ран, хроническое заболевание, нескончаемые неудачные ухажёры… и всё это, пока она одна воспитывает ребёнка. Тут невольно захочешь, чтобы дочь когда-нибудь шла к алтарю, счастливая и целая.

А Майк — отличный кандидат для похода под венец. Я знаю его всю жизнь — его мама, Бет, была вроде как приёмной матерью для моей мамы. Они единственные две матери-одиночки в нашем городке. Так что Майк с самого начала понимал моё положение. Он наблюдал, как я проходила через старшую школу с мамой, которая была всего на шестнадцать лет старше меня — и при этом куда более привлекательной. Даже сейчас — длинноногая, с идеальной фигурой, а я метр шестьдесят три и ровная, как доска, со всех сторон. У неё миндалевидные кошачьи глаза, как у модели с подиума, а у меня — огромные оленьи глаза, из-за которых учителя в средней школе называли меня Pixar.

И, если говорить о парнях, тогда Майк был как ромашка посреди сорняков. Добрый, внимательный, любил собак и блошиные рынки, как и я. К концу школы я уже смирилась: все вокруг знали, что мы с ним — неизбежная пара, кроме меня самой. Мы встречались год, пока он не начал говорить о свадьбе. Тогда я всё и закончила. Это был, пожалуй, самый разочарованный момент в жизни моей мамы по отношению ко мне.

— Мне ответили из страховой компании, — говорит мама.

— Плохие новости?

Она делает неопределённую гримасу, но я вижу — плохие.

Я сильнее надавливаю на её плечо:

— Совсем ничего не покрывают?

— Технически нет, но…

— Это просто абсурд. Нам нужно найти тебе другого врача. Какой смысл в клинических испытаниях, если никто не может их пройти, потому что это чертовски дорого? — говорю я, чувствуя, как голос начинает срываться.

Уиллоу поднимает голову от своей кости, тревожно глядя на меня.

Мама тоже хмурится. Даже нахмуренная, она красивая. И такая усталая. Бедная мама.

— Клементина, всё в порядке, — говорит она мягко.

— Нет, не в порядке. Я завтра им позвоню.

— Мне, правда, уже немного лучше, — произносит она, с усилием зачерпывая мороженое ложкой.

— Пусть чуть подтает, — говорю я.

Она говорит, что ей «немного лучше», примерно раз в неделю, хотя болеет уже больше десяти лет. Сначала врачи решили, что это анемия. Потом подозревали артрит, волчанку, рак — эти дни были самыми ужасными — пока, исключая вариант за вариантом, не сошлись на фибромиалгии.

Это одно из самых тяжёлых испытаний при таких «невидимых» болезнях — никакой возможности точно подтвердить диагноз, только исключить остальные. Рациональных людей вроде меня сводит с ума сама мысль, что не существует ни точного объяснения, ни лечения. А значит, лекарства, которые хоть как-то помогают справляться с симптомами — вспышками хронической боли по всему телу, ужасной усталостью, бессонницей и скованностью — постоянно меняются и становятся всё дороже с каждым годом. Мама уже почти не может работать, и мне чертовски повезло, что мой начальник — старый друг, который позволяет уходить раньше, когда нужно отвезти её на приём.

На экране Скалли пытается разобраться в чём-то, что не поддаётся логике. Краем глаза я замечаю, как мама беззвучно повторяет за Молдером его реплику: «Иногда единственный разумный ответ на безумный мир — это безумие.»

Она тянется рукой к моей, не отрывая взгляда от экранной пары, и я отвечаю на её молчаливую просьбу, сжимая её пальцы. Мама снова берёт ложку, зачерпывает мороженое и, с набитым ртом, мечтательно произносит:

— Дэвид Духовны был таким милашкой. Не могу поверить, что он сексоголик.

2

2

После того как я покормила и выгуляла Уиллоу, я спускаюсь обратно в подвал и вижу, что мама уже крепко спит. Пустая коробка из-под Phish Food валяется на полу, по телевизору всё ещё идёт марафон Секретных материалов. Я накрываю её лоскутным одеялом и выключаю телевизор. Подвал, который когда-то должен был стать её гончарной мастерской, давно превратился во вторую спальню. Неиспользуемый гончарный круг всё ещё стоит за диваном рядом с покрытыми пылью тряпками. Один парень, с которым она сходила на два свидания, купил ей печь для обжига — теперь она хранит там обувь. Как Кэрри Брэдшоу, сказала она тогда.

Наш дом странно устроен — шаткий и угловатый. В нём есть и подвал, и чердак, что редкость для домов в Техасе. Он принадлежал моим бабушке с дедушкой, и скрипучие деревянные ступени с облупившейся пастельной плиткой выдают это с головой. Из-за необычной планировки — четыре этажа, но в каждой комнате мало места — маме бывает тяжело подниматься в спальню, особенно когда болезнь обостряется. Я предлагала спустить всё вниз — Майк с друзьями мигом помогли бы перетащить матрас и кровать, — но мама каждый раз говорит, что чувствует себя лучше, и просит подождать неделю.

Когда я наконец привожу в порядок кухню, оплачиваю счета и выношу мусор, оказывается, что уже десять. Слишком поздно, чтобы успеть на ежемесячный вечер открытого микрофона в Ladybird Playhouse. Измотанная, я забираюсь в кровать и включаю на ноутбуке Вестсайдскую историю. Вот это история любви, которую я понимаю: трагичная, честная, пробирающая до слёз.

И музыка.

В плохие дни я включаю весь альбом — час и восемнадцать минут — в машине и рыдаю в голос. Ни один другой альбом на свете не сравнится с оригинальной бродвейской записью.

Собственно, я пишу об этом в сообщении своей лучшей подруге и соратнице по мюзиклам, Эверли.

Эверли Пейс: Annie Get Your Gun лучше.

Клементина: Ты спятила.

Эверли Пейс: There's No Business Like Show Business — самая известная песня из мюзикла!

Клементина: Ни на одной планете!

Клементина: Ты просто пьянa от кантри-музыки.

Эверли Пейс: Правда… Я так хочу получить место на разогреве у Габби Робинсон.

Я попала в театр потому, что мама не могла позволить себе няню, а спортивных талантов у меня не наблюдалось. Там я встретила Эверли, и мы вместе росли на сцене. Я обожала всё — петь, играть, танцевать, ставить постановки. А Эверли интересовало только одно — эффектные вокальные пассажи и сложные рифы. Мы обе получили стипендии в колледж Беркли, но мама тогда слишком болела, чтобы работать, и я не смогла поехать с ней. Эверли изучала там музыкальную теорию и отточила свой голос. Он и раньше был нереальным, а теперь она ещё и пишет песни — как будто поп-панк с привкусом сладкого кантри.

Последние несколько лет она гастролировала в составе разных групп, каждая из которых всё известнее предыдущей. В перерывах записывала свои песни и выступала с ними — иногда у нас в городе, иногда в Остине. Залы обычно полупустые, но мы с Майком всегда приходим заранее и делаем дурацкие плакаты. Мой любимый: Я ХОЧУ СЛУШАТЬ КАК ТЫ ПОЁШЬ ВЕЧНО.

И вот месяц назад ей наконец позвонили. Её бывший профессор, наставник огромной звезды кантри Габби Робинсон, отправил Габби демо Эверли. Габби искала кого-то малоизвестного, кто мог бы выступать у неё на разогреве в Нэшвилле.

Клементина: А как же тур с Холлораном, который ты уже забронировала?

Эверли Пейм: Он потрясающий артист. Этот альбом бьёт все чарты.

Эверли Пейс: Это будет отличная возможность заявить о себе. Да и вряд ли Габби вообще послушает моё демо…

До того, как профессор отправил её записи Габби, Эверли получила предложение всей жизни — петь бэк-вокал на восьминедельном туре по США с ирландской суперзвездой Холлораном, который выпускал свой второй альбом после триумфального, принесшего ему «Грэмми». Если льёт, то уж потопом.

Клементина: Когда ты узнаешь насчёт Габби?

Эверли Пейс: Сказали, в течение недели.

Клементина: Но тур Холлорана начинается через несколько дней…

Эверли Пейс: Знаю.

Клементина: Как репетиции? Как он сам?

Эверли Пейс: Хмм… Немного замкнутый. Безумно талантливый. ОЧЕНЬ высокий.

Эверли Пейс: А его клавишник просто огонь.

Клементина: УЖАС. Будь умной.

Клементина: (Не будь умной. И расскажи всё в деталях.)

Эверли Пейс: Лол. Ты уже едешь в Ladybird?

Ladybird Playhouse — не просто моё любимое место в центре Остина, но и то, где мы с Эверли начинали заниматься театром, когда школьных постановок уже не хватало, чтобы утолить наш музыкальный голод. Эверли до сих пор работает там в зрительном зале, когда не в туре. Благодаря этому у неё есть скидка на билеты — а значит, и у меня тоже. Сейчас, когда работа и уход за мамой занимают почти всё моё время, я давно не участвую в постановках, и вечера открытого микрофона в Playhouse стали для меня единственным творческим выходом за месяц.

Я смотрю на часы — почти одиннадцать.

Клементина: Думаю, уже слишком поздно.

Эверли Пейс: Ну же, детка. Сейчас нет пробок. Ты успеешь как раз к последнему выходу.

Клементина: Я сегодня отработала две смены подряд. Могу уснуть за рулём.

Эверли Пейс: Ты не способна на такую халатность.

Эверли Пейм: Нужно находить время для того, что любишь. Давай, вперёд!!

Мои веки уже протестуют, но она права. Я вылетаю из кровати и, на ходу ища ключи, пишу ей ещё одно сообщение.

Клементина: …… Ладно.

Эверли Пейс: Ура! Пришли видео твоего выступления, я скучаю по твоему лицу.