Эверли Пейс: И по твоему голосу, разумеется.

Клементина: Видела когда-нибудь зомби, поющего мюзиклы?

Эверли Пейс: Звучит забавно.

Эверли Пейс: Я вырубаюсь, у нас завтра ранняя репетиция.

Клементина: ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.

Эверли Пейс: хохохохохохо.

Дорога от Черри Гроув до Остина занимает около часа, но я добираюсь за сорок шесть минут. Машина резко останавливается под яркой вывеской Live Music, и я вбегаю внутрь. От меня всё ещё пахнет буррито, потому что я не успела принять душ, и, возможно, у меня на подбородке средство против прыщей, но мне всё равно — стоит только услышать разлив фортепиано, и я чувствую прилив энергии, которой не хватало всю неделю.

— Я не опоздала? — спрашиваю я у замены Эверли, женщины с вьющимися волосами и длинными серьгами. Она убирает ноты в папку на стойке администратора.

— Почти. Можешь закрывать вечер.

Я выдыхаю с облегчением. — Отлично.

— Присядь, — говорит она. — Скоро позову тебя.

На сцене сейчас мужчина постарше, в бомбере пятидесятых. Он играет плавную джазовую мелодию — то ли Чет Бейкер, то ли Дюк Эллингтон, я уже слишком выжата, чтобы точно понять. Но в любом случае эти колеблющиеся ноты проникают в самые кости, разливаясь по телу успокаивающим теплом. Я беру газированную воду в баре и сажусь в заднем ряду, чтобы послушать перед своим выходом.

Я обожаю смесь людей, которая собирается здесь на вечерах открытого микрофона. От молодых певцов, мечтающих пробиться на кантри-сцену Остина, до возрастных рокеров, ушедших на покой где-то в глубинке, и до таких, как я, безнадёжных фанатов мюзиклов. Наверняка где-то есть бары и клубы только для любителей шоу-тюнов — может, в Нью-Йорке или Лондоне, — но Ladybird Playhouse лучше, потому что здесь всё вперемешку. Как плейлист, собранный десятью незнакомыми людьми. Как общий набросок, который продолжают чужие руки. Я правда рада, что Эверли уговорила меня приехать.

Джазовая мелодия заканчивается под искренние аплодисменты, и женщина с длинными серьгами зовёт меня на сцену. Я пробираюсь через знакомую толпу, ставлю телефон у края сцены, чтобы записать выступление.

Ladybird Playhouse — совсем маленький зал, всего сто пятьдесят мест, но на джазовые, комедийные и такие вот вечера открытого микрофона всегда пускают и стоячие места. И всё же, когда я выхожу на потёртую сцену, отмеченную клейкой лентой, настраиваю микрофон и смотрю в темноту, у меня ощущение, будто передо мной миллионы людей. Толпа, ждущая моего голоса — грудь расправляется от предвкушения.

Вдохновившись разговором с Эв, я включаю ноты к песне “Something's Coming”. Обычно её поёт Тони — главный герой “Вестсайдской истории”. Иногда я изменяю шоу-тюнам — Флитвуд Мак, Лане Дель Рей, Дженис Джоплин, — но всё равно всегда возвращаюсь к Бродвею. Особенно в такие вечера, как сегодня: после двойной смены, неудачного свидания и плохих новостей о клинических испытаниях.

Надежда, что звучит в голосе Тони, и шорох малой тарелки в барабанной установке наполняют грудь таким светом, что дыхание перехватывает. Я открываю рот — и теряюсь в этом чуде. Песня о том, что впереди. О предчувствии, что жизнь вот-вот изменится — и изменится к лучшему. Когда ты знаешь это так же твёрдо, как то, что солнце взойдёт утром.

Это чувство мне не знакомо, но в этом и есть магия мюзикла. Музыки вообще. Это то же самое бегство в историю, только усиленное медленно нарастающими аккордами и глубокими вокальными падениями. Ты чувствуешь всё телом — в ритме ног, в слезах, что подступают к глазам, в лёгком покалывании на затылке. Это, наверное, самое близкое к тому, чтобы быть унесённой прочь.

Припев вырывается из груди:

— Что-то грядет, я не знаю, что именно, но это будет что-то великое...

Хотя в полумраке зала я не вижу лиц, я чувствую, как оживает всё пространство. Они явно не ожидали шоу-тюна. Наверное, поёжились при первых старомодных нотах — и я их не виню. Но теперь… теперь они чувствуют это. Подъём, ритм...

Ту самую дозу чистого оптимизма, вплетённого в каждую строчку.

А может, это только мне так кажется. Может, я одна здесь ощущаю, как всё внутри вспыхивает и расправляется, как я сама становлюсь выше и ярче с каждым куплетом. И это тоже нормально. Эти вечера — только для меня. Для всего, от чего я отказалась. Для всего, за чем смирилась не гнаться. Чтобы музыка снова ожила во мне, пусть всего на несколько минут. Чтобы я вспомнила, кто я, когда случается это неописуемое волшебство.

Когда я выдыхаю последние слова, небольшая публика уже встаёт с мест, аплодируя.

3

3

Я по локоть в сломанной фритюрнице, напеваю себе под нос «Greased Lightnin'», когда телефон в третий раз вибрирует у меня в заднем кармане. Дважды — это повод насторожиться. Трижды — значит, стоит волноваться, вдруг что-то с мамой. Я вытираю руки от холодного масла и вытаскиваю телефон как раз вовремя, чтобы увидеть на экране имя Эверли. С облегчением выдыхаю.

— Что случилось? Я на работе.

В ответ — только какой-то нечленораздельный визг.

Крик такой громкий, что даже Майк, сидящий на стойке, поднимает голову и откладывает салфетку, которую сминал. Беззвучно спрашивает: Кто это? Я так же беззвучно отвечаю: Эверли.

— Эв, можешь использовать взрослые слова?

— Я ПОЛУЧИЛА РАБОТУ!

И вот я уже сама кричу, а Майк тщетно пытается меня успокоить. Тед и Хосе, наши повара, смотрят на меня с весёлым недоверием.

— Это потрясающе! — ликую я.

— Я знаю! Габби берёт меня и в Чикаго, и в Сан-Диего, и разрешила мне собрать свою группу и придумать собственное освещение — всё сама!

— Ни фига себе, Эверли! Я хочу увидеть каждое выступле… — тут до меня доходит. — Погоди, а как же тур Холлорана?

Она делает вдох на другом конце линии. — Вот ещё одна причина, почему я звоню.

Я жду продолжения, сердце всё ещё колотится от радости за неё. Этот шанс изменит её жизнь.

— Я поговорила с менеджером тура, Джен. Им срочно нужен замещающий вокалист — прямо сейчас, кто-то, кто сможет выехать через сорок восемь часов и отработать восемь недель. Джен сказала, если я найду кого-то подходящего, она освободит меня от контракта, чтобы я могла поехать с Габби.

— С чего начнём поиски? Может, кто-то из колледжа? Та девчонка из твоего класса по теории музыки…

— Клементина, — перебивает она. — Я сказала ей, что ты справишься.

Всё внутри меня замирает.

— Я?

— Что ты сделала? — спрашивает Майк, подходя ближе.

— Да! — орёт Эверли в трубку. — Мы с Джен давно знакомы, я уже третий проект с ней делаю. А сейчас всё в последний момент, даже для «замены замены». Так что я показала ей видео, где ты поёшь “Something's Coming” на прошлой неделе.

— Ты сделала что?!

— Она была в полном восторге! Я рассказала, что у тебя идеальный слух, огромный диапазон и феноменальная память — ты выучишь сет за два дня. легко. И ещё добавила, что ты большая фанатка Холлорана…

— Я слышала только одну его песню!

Зачем я вообще втягиваюсь в это? Я не готова ехать в тур со звездой. Я не могу уехать из Черри-Гроув на восемь недель. Я не могу бросить маму.

Майк снова беззвучно спрашивает: Что происходит? — но я его игнорирую.

— Ты справишься, — говорит Эверли. — Клементина, мне нужна твоя помощь. Если я не найду замену, я не смогу поехать с Габби. Контракт уже подписан.

По коже бегут мурашки — от того, в какое положение она меня ставит. Майк хватается за мою руку, но я отмахиваюсь от него грязной тряпкой.

— Эв… — начинаю я.

— Подожди, — перебивает она. — Я говорила тебе, сколько платят? — Пауза. — Три тысячи за шоу. Восемь недель, двадцать семь концертов.

Быстрый подсчёт — спасибо титулу лучшего выпускника — и я уже воплю:

— Восемьдесят одна тысяча долларов?!

Майк чуть не падает со стойки. — Что вообще происходит?!

— Мне пора, — говорит Эверли. — Джен звонит обсудить детали. Пожалуйста, подумай, ладно? Мне нужно знать до вечера.

Когда звонок обрывается, я стою неподвижно, в голове сплошной гул.

Майк вздыхает.

— Если ты не объяснишь, я сойду с ума.

— Эверли получила место на разогреве у Габби Робинсон в Нэшвилле. Ей нужно найти кого-то на замену в тур Холлорана, который стартует послезавтра в Мемфисе и длится восемь недель. Она показала им видео, где я пела в театре Ladybird неделю назад, — я верчу в руках тряпку. — Это же безумие, правда?

Майк пожимает плечами, глаза чуть расширены. — Не знаю, Клементина. Весь город знает, что ты поёшь. Думаю, ты бы справилась.

Он говорит это с такой искренней поддержкой, что я на миг теряюсь.

— Спасибо, — тихо отвечаю.

Его улыбка тёплая, и от этого немного больно. — Я даже не знал, что ты всё ещё ходишь на вечера открытого микрофона.

— Не хотела, чтобы кто-то знал, — признаюсь я, перекручивая тряпку в руках. А в голове крутится фраза: три тысячи за шоу. — Я должна перезвонить и отказаться. Я не могу оставить маму.

— Мы с мамой присмотрим за ней. Это всего два месяца. — Я уже открываю рот, но он продолжает, будто читает мои мысли: — За Уиллоу тоже присмотрим.

— Я никогда её не оставляла…

— Она взрослая, Клементина. Справится без тебя.

Он, наверное, прав. Я опираюсь на фритюрницу, вдыхая запах старого масла — почему-то он успокаивает.

— Моя работа… — начинаю я.

— Думаю, твой начальник случайно нашёл в твоём деле неиспользованные дни отпуска.

— У вас завал, вы не можете обойтись без ещё одной пары рук. Я не брошу тебя и остальных.