— Ты в приличном виде? — раздаётся голос Халорана за дверью.

— Зависит от твоего определения слова прилично, — отвечаю я, выходя обратно в спальню.

Во имя наглядного доказательства несправедливости Вселенной, Холлоран великолепен по утрам. Он всегда красив — этот прямой римский нос, сильная челюсть, густые брови, — но под мягким, рассеянным утренним светом его небритость отливает рыжими искрами. Щёки порозовели после спокойного сна. Изумрудные глаза светятся. Я сжимаю полотенце под мышками покрепче и чувствую, как от напряжения дрожат колени.

В одной руке у него стопка одежды, в другой — стакан воды, пакет со льдом и лекарство. Я невольно отмечаю, что эти огромные руки не только красивы, но и на удивление полезны.

— Спасибо, — говорю я, принимая стакан и проглатывая таблетки. Прикладываю ледяной компресс к локтю, пока рука не немеет.

— У Ретта были только свои вещи. Его жена дома, в Теннесси.

Я закрываю глаза — кажется, у меня даже зубы болят. Какого чёрта у кантри-звезды вообще запасной особняк в Филадельфии? Холлоран кладёт одежду на кровать и садится на другой край, чтобы натянуть свои кеды.

Из ограниченного выбора я выбираю огромную мягкую футболку, которая компенсирует отсутствие бюстгальтера, и свободные боксёры, которые я дважды подворачиваю на талии — как делали «крутые девчонки» в волейбольной секции в средней школе. Быстро переодеваюсь в ванной и, не имея других вариантов, снова надеваю розовые туфли Инди. Теперь я вроде бы одета, но какой ценой?

Когда выхожу, Холлоран всё ещё сидит на кровати. Он поднимает взгляд — и его глаза скользят по мне, задерживаясь на ногах чуть дольше, чем следовало бы. Боксёры короткие, каблуки высокие. Я выгляжу как инструктор по стрип-дэнсу. Когда я перекрещиваю ноги, он издаёт сдавленный вздох.

— Ужасно, да? — спрашиваю я.

Он уклоняется от ответа. — Как себя чувствуешь?

— Физически — нормально. — Я переминаюсь с ноги на ногу. — Эго ушибла. Как и локоть.

— Не переживай, правда. — Его взгляд всё ещё прикован к моим бёдрам. После паузы добавляет: — Но нам пора ехать.

— Автобус внизу?

Холлоран поднимается.

— Насчёт автобуса…

В памяти вспыхивают смутные, неровные кадры — будто плёнку засветило: Инди и Конор уговаривают меня уйти, я упираюсь, потом ещё шоты, потом Холлоран выносит меня на улицу… и автобуса уже нет.

— О, Боже. — У меня подкашиваются ноги. — Я пропустила автобус. Из-за того, что нажралась. Меня уволят. Меня точно уволят.

Я мечусь по комнате, покачиваясь на каблуках. Где мой телефон? Наверняка там тысяча злых сообщений от Лайонела. И, скорее всего, одно сухое «вы уволены» от Джен. Как я объясню это маме? Что теперь будет делать Холлоран на концерте без...

— Подожди. — Я резко поворачиваюсь к нему. — А ты почему здесь?

— Прости?

— Почему ты не в Портленде? У вас шоу… — Я осматриваюсь. Ни часов, ни телефона. — В семь.

Холлоран чешет бороду.

— Ты была не в том состоянии, чтобы оставлять тебя одну. По крайней мере, без присмотра.

Внутри всё сжимается — смесь восторга и дурноты.

— А как автобус уехал без тебя?

Он прикладывает ладонь к щеке, будто размышляя, хотя я почти уверена, что прячет улыбку.

— Похоже, Сальваторе тоже считает, что я прописался в автобусе. Не знал, что я на вечеринке.

Свежая волна ужаса. — Джен его четвертует.

Теперь Холлоран действительно смеётся.

— Не бойся, парень цел. Джен думает, что я сам сказал всем уехать без меня. У Ретта есть машина, на ней доберёмся до Портленда. Если поедем сейчас — пропустим саундчек, но на концерт успеем. Всё будет в порядке, думаю.

— О, слава Богу. — Я выдыхаю, как будто с меня слетает тысяча камней. Потом осознаю одно слово. — Мы?

Холлоран нахмуривается.

— Меня ведь уволили, — говорю я. — Верно?

— Ты имеешь в виду — за то, что перебрала, вывернула душу наизнанку и проспала автобус? — Он не звучит злым. Скорее забавленным.

Я с трудом могу только жалко кивнуть.

— Ты просто лучшая рок-звезда, чем я, — в его глазах мелькает слабый блеск в утреннем, смягчённом свете. — Конор сказал Джен, что я перебрал, а ты осталась, чтобы не дать мне вляпаться в неприятности.

— Зачем он так сказал?

Он будто взвешивает возможные ответы, прежде чем признаться:

— Я сам ему так сказал.

Я чувствую, как мои брови взмывают к линии волос. — Да ну, ты не мог… Холлоран…

Он морщится. — Том, пожалуйста.

Благодарность накатывает так сильно, что едва держусь на ногах. Он так хорошо позаботился обо мне прошлой ночью. Гораздо лучше, чем я заслуживала, особенно после того, как грубо потушила то, что между нами вспыхнуло в Атлантик-Сити. Он ещё и спас мою работу — а значит, и шанс моей мамы на участие в клиническом исследовании. И при этом сберёг моё достоинство ценой собственного. — Спасибо, Том.

Его взгляд опускается к моим губам, будто он всё утро сдерживался и наконец сдался.

— Не стоит.

* * *

Дорога из Филадельфии в Портленд, штат Мэн, в разгар лета — сама по себе прекрасна. А уж ехать по ней в голубом «Форд Тандерберд» шестидесятых, принадлежащем Ретту Барберу, с Томом Холлораном за рулём, скользя под солнцем сквозь зелёные леса Новой Англии — это как увидеть цвета впервые.

Из радио льётся немного грустная инди-песня — с хлопками в ладоши и аккордами, от которых пахнет спелой клубникой и последним прыжком в сверкающее озеро перед концом лета. Я выкручиваю громкость до предела и пою. Колени Тома держат руль, а пальцы отбивают ритм по его бёдрам. Ритм у него безупречный.

Зелень деревьев вдоль узкой трассы тёплая и густая, солнце искрится на каждом дрожащем от ветра листке. Голубизна старенького капота меркнет рядом с небом — оно такое пронзительно-синее, что его будто можно укусить. Каштановые волосы Тома, треплемые ветром, того же оттенка, что его очки в черепаховой оправе, того же, что и куртка, переливающаяся под солнцем, купающаяся в этом роскошном жаре. Золотой шоколад, от которого захватывает дыхание.

Эта поездка исцелила мой похмельный синдром. Исцелила, кажется, от всех болезней, что когда-либо были. Этот миг — это лето на шоссе — нужно разливать по бутылкам и продавать, как «адвил».

Я запрокидываю голову и наслаждаюсь. Скидываю каблуки Инди, позволяю пальцам ног впиться в панель. Хотя бы на этот миг я не собираюсь думать о прошлой ночи. О том, как глупо я выглядела перед Томом. О том, что разрушила то, что между нами начиналось. О том, почему это так больно.

Песня заканчивается, и следующая на радио — старая композиция Тома. С его первого альбома, проникновенная акустическая баллада о том, как он добрался до висячих садов Вавилона и понял, что его девушка дома прекраснее любых чудес света.

— Господи, — вздыхает он и тянется к переключателю станции.

Я перехватываю его пальцы.

— Нет, — умоляю. — Я обожаю эту песню.

Его глаза находят мои из-под солнцезащитных очков, и я понимаю, что всё ещё держу его за руку. Кожа под его прикосновением теплеет, и я отпускаю.

Сравни поцелуй любимой и руки младенца, и поймёшь — рядом с тьмой моей милой рай — ничья земля.

Мы мчимся сквозь густую чащу, мелодия струится в моих волосах, в костях. Я вижу перед собой сцену из песни — мифический сад на берегу Евфрата, каскады водопадов, и женщину, прекраснее всех чудес.

Но вдруг история превращается в другую. Когда мы сворачиваем с трассы и въезжаем на заправку, я вижу уже молодого Тома — бессонного, в своей мальчишеской спальне где-нибудь в Ирландии. Без изголовья, на тёмно-синих простынях. Его густые волосы собраны в пучок, на носу очки, а в руках ручка — он записывает слова этой самой песни. Кара Бреннан спит рядом.

Он глушит двигатель, и теперь я слышу только жужжание проносящихся по шоссе машин. Где-то у уха звенит насекомое.

— Ты вся бледная, — замечает он. — Прозрачная почти.

— Похмелье возвращается. Пойду куплю ещё адвила.

— Держи, — он протягивает мне свою кредитку. — Твоя сумка осталась в автобусе.

Разумеется. Я же безмозглая. Несмотря на всё, что он для меня сделал, я снова краснею.

На ржавом щите написано, что заправка у съезда с I-84, где-то в сельской части Новой Англии. В последний раз я проверяла — до Портленда три часа, значит, мы уже близко. Линии электропередачи над головой гудят под палящим солнцем, и хотя я оглядываюсь в поисках местных или других путешественников, вокруг пусто.

Колокольчик звенит, когда я вхожу в прохладный «Quick Mart». Поток кондиционированного воздуха приятно охлаждает кожу. Подросток за кассой смотрит видео на телефоне, продаёт мне адвил, даже не подняв глаз, и я уже направляюсь к туалету, когда едва не врезаюсь в спину Тома.

Он поднимает взгляд на звук моих шагов, держа сигарету.

— Тебе что-нибудь нужно? — спрашиваю. — Воды?

Он качает головой.

— Только огонёк.

Я прищуриваюсь. Он стоит прямо у входа. — Почему ты куришь здесь?

И тут я вижу это. Точнее — его. Хмурого парня-подростка с татуировками, бритой головой и дёргаными глазами, выглядывающего из-за угла и неотрывно глядящего на меня. От его взгляда у меня сводит живот. Я машинально скрещиваю ноги и проклинаю себя за то, что выбрала к боксёрам звезды кантри шпильки Инди.

Я бросаю на Тома быстрый, косой взгляд. Снова и снова я показывала ему, что не заинтересована в его внимании — и снова и снова он появлялся рядом, несмотря ни на что.

— Я его не видела, — выдыхаю я.