Раздаётся женский смех из дома. Мой фокус смещается от его притяжения, и я различаю негромкую музыку, запах чеснока, доносящийся из кухни.

— О боже, — шепчу я, словно побитое животное, пятясь прочь. — Мне нужно было позвонить. Ты занят. Конечно, ты занят…

Его рот кривится с досадой.

— Клем…

— Это так неловко, — бормочу я, таща чемодан по ступенькам веранды. Он падает неловко, выворачивая мне запястье.

— Клементина.

Я пытаюсь протянуть упрямый чемодан по гравию, но колёса повернуты не в ту сторону, камешки застревают…

— У меня друзья в гостях, Клем, — говорит он. — Тот друг, у которого родился ребёнок, и его жена.

Мне нужно время, чтобы расслышать его сквозь звон в ушах. Когда смысл доходит, я обессиленно опираюсь на чемодан.

— То есть ты не…

Я и представить не могла, что когда-нибудь окажусь настолько потеряна в мужчине, что одна мысль о нём с другой женщиной вызовет во мне такую бурю. Он смотрит, как я тщетно ищу слова, и, пожалев меня, сам их находит: — Конечно, нет.

Он сходит с веранды, подходит и ставит мой чемодан прямо. А потом его руки — те самые великолепные руки, которыми я когда-то восхищалась, — обнимают мои плечи и притягивают к себе. Я вдыхаю тепло. Влажное дерево после дождя. Чистая кожа и щекочущий запах специй, с которыми он готовил. Мои пальцы вцепляются в его выцветшую футболку. Я скучала по нему так, что перехватывает дыхание.

— У меня чемодан собран, — произносит он в мои волосы. — На рейс до Техаса. Через три дня.

Я вскидываю голову так резко, что хрустит шея. — Правда?

Его глаза чуть влажные, когда он кивает, отводя выбившуюся прядь с моего лица. Он смотрит на меня, словно пытается запомнить каждую черту. Пространство между ресницами. Впадинку над губами.

— Я считал часы.

Он поднимает мой подбородок и замирает в дыхании от меня. Губы покалывают от его дыхания, и между нами вибрирует новое ощущение. Через мгновение наши губы встречаются — как в первый раз. Только теперь я знаю глубину своей любви к нему, и это не похоже ни на один поцелуй, что у меня когда-либо был.

Я вздыхаю, прижимаясь к нему, встаю на цыпочки, почти карабкаясь по его телу. Тому это, кажется, только в радость — его пальцы сплетаются в моих волосах так глубоко, будто он поднимает меня за них навстречу себе. И лучше его рта, или голодных прикосновений, или звуков, вырывающихся из его груди, — улыбка, которую я чувствую в его губах. Облегчение.

— Томми! — раздаётся мужской голос из дома. — Кухня задымилась!

Когда он отпускает меня, его дыхание всё ещё рвётся из груди прерывистыми рывками. Его руки остаются на моей шее и бедре, словно я — единственное, что удерживает его на земле. Мы долго просто смотрим друг на друга, переводя дыхание.

Из дома доносятся голоса, звон кастрюль и негромкие блюзовые аккорды с пластинки — я уверена, Том сам её поставил. А за пределами поместья ветер шелестит в еловых ветвях, и вороны болтают над головой.

— Томми!

— Иду, — откликается он, но взгляд всё ещё не отрывает от меня.

— Тебе нужно идти, — говорю я, едва соображая, что произношу. — Твоя кухня зовёт на помощь.

Его губы дрожат от сдержанной улыбки.

— Я с радостью позволил бы своей кухне провалиться в недра земли, лишь бы провести с тобой ещё мгновение.

— Я никогда не перестану теряться от твоих слов.

Он смеётся, и будто бы сами тучи над нами разрываются, пропуская солнечный свет.

— Иисус, Томми! — зовёт мужской голос уже третий раз.

Том берёт меня за руку. — Хочешь зайти внутрь?

* * *

Едва я переступаю порог, как к моим ногам подскакивает лохматая собака, обнюхивая меня с ног до головы.

— Ты, должно быть, Конри.

Говорят, собаки похожи на своих хозяев, но если это так, Конри и Уиллоу стоило бы поменяться местами. Уиллоу достались длинные, взъерошенные кудри Тома — только белоснежные, — а у Конри мои оленьи глаза. И он использует их во зло, умоляя взглядом каждый раз, когда я пытаюсь прекратить чесать ему живот. Из глубины дома доносится низкий смех мужчины — видимо, над моим бессилием.

— Теперь ты пропала, — говорит Том сверху. — Он тебя не отпустит, прожжённый попрошайка.

Конри следует за мной по пятам, пока я иду на запах запекающихся трав к гостиной, плавно переходящей в кухню. Дом Тома — тёплый, мужской, уютный. Белые фактурные стены, элементы деревенского стиля. Кухня полна светлого дерева, на комодах — зелень и старые пластинки.

Всё выглядит просто, но от старинных окон с ромбовидными стёклами до потрескивающего кирпичного камина — каждая деталь рассказывает историю: о доме, укрывшемся среди кладбищ и мрачных болот. О вечерах, когда Том сидел на выцветшем ржаво-красном диване в одиночестве, сочиняя очередную песню, превращающую боль в поэзию.

— Клем, — говорит Том, кладя ладонь мне на спину. — Это Фрэнсис и Мия, и их малыш Лиам.

Мия выше меня почти на голову, со светлыми глазами и длинным конским хвостом. На ней красивое платье с узором, и я сразу понимаю — это, наверное, первый её выход в свет после родов. Она прижимает к груди пухлощёкого малыша, и я замечаю, как крошечная ладошка цепляется за её руку.

— Это самый совершенный ребёнок, которого я когда-либо видела, — выпаливаю я. Возможно, слишком бурное приветствие, но это правда, а я без сна и еды, так что прощаю себе. К счастью, Мия явно довольна.

— Знаете, — склоняется она ближе, — я тоже так думаю, но ведь каждая мать говорит то же самое о своём младенце.

— Нет, — вставляет Том. — Он и правда идеален. А крёстные отцы, как известно, беспристрастны.

Кухня живёт звуками: что-то пузырится в кастрюлях, в сковороде шипит рыба. Том двигается по пространству уверенно, легко. Его руки снова становятся инструментом творчества — только теперь вместо гитарных струн у него чугунная сковорода и лопатка. На окнах оседает пар, а за ними дневной свет медленно тает за горами. У меня текут слюнки от многослойного голода.

— Клементина, — бодро говорит Фрэнсис. Он коренастый, с типично ирландской внешностью: медные волосы, румяные щёки. — Мы много о тебе слышали. What's the craic?

— Что за трещина? — переспрашиваю я растерянно.

Я слышу улыбку в голосе Тома, когда он, заглядывая в духовку, поясняет: — Это значит «как дела».

— А, поняла. Всё хорошо. Долгий перелёт. — В воздухе пахнет солью, маслом и жаром. Желудок урчит так, что я почти смущаюсь. — Что он готовит?

Мия поглядывает на Тома, который с сосредоточенным видом помешивает что-то лимонное. — Похоже, хек. И, кажется, какие-то грибы и кале.

Я не знаю, что это всё значит, но благодарно киваю.

— Треска, грибы и салат с капустой, — уточняет Том, проскальзывая мимо меня, чтобы взять щипцы.

Я касаюсь его запястья. — Можно я помогу?

Его глаза блестят. — Всё под контролем.

— Том немного тиран на кухне, — говорит Мия с доброй улыбкой, покачивая Лиама, пока тот перестаёт капризничать. — Мы обычно не мешаем ему.

Я склоняюсь к ней.

— А он хоть вкусно готовит?

— Я слышу, — произносит Том в сторону парящего котла, — всё, что вы там шепчете.

Мия усмехается: — Хотелось бы соврать, но всё, что он делает — просто божественно.

— Слишком талантлив для собственного блага, — соглашается Фрэнсис, неся пиво к столу.

— И не говори, — вырывается у меня. — Видели бы вы, как он через забор прыгает.

Фрэнсис выглядит заинтригованным, но Том перебивает, улыбаясь краем губ:

— Всё, хватит разговоров. Садитесь, народ.

Когда подают ужин, я превращаюсь в участницу соревнования по скоростной еде — и явно лидирую. Рыба исчезает с моей тарелки быстрее, чем я успеваю жевать. Мия и Фрэнсис расспрашивают меня о Техасе — они никогда не были в Америке, и я отвечаю, насколько могу, между укусами. Том иногда подхватывает ответы за меня, как будто мы уже много лет делаем это вместе.

Мы говорим о том, как далеко поместье Тома от ближайшего продуктового магазина, и как счастлив Конри, что его папа вернулся домой. Оказывается, Мия видела несколько моих любимых мюзиклов в Вест-Энде в Лондоне. Дрова потрескивают в камине, пока мы ранжируем наши фавориты и улыбаемся, когда списки оказываются не такими уж разными. Том смотрит на меня весь ужин с тихой, сосредоточенной внимательностью. Будто не уверен, останусь я или уеду. Будто ему нужно быть начеку — вдруг я попытаюсь сбежать.

— Как тебе первый тур? — спрашивает Мия, укачивая Лиама в колыбели рядом, пока тот глядит на подвесную игрушку.

— Это изменило мою жизнь, — отвечаю я.

— Томми вернулся и две недели отсыпался. Ты тоже была вымотана?

Мне приходится прилагать усилия, чтобы не отвести взгляд от Мии. Том сидит прямо справа от меня, и я не могу увидеть его лицо. Сколько он им рассказал о нас? Хоть что-нибудь?

— Я почти не вставала с кровати. Мне было ужасно тоскливо.

Стул Тома поскрипывает, когда он меняет позу. Фрэнсис склоняет голову, в замешательстве: — Ты так скучала по гастрольной жизни?

— Я скучала по сцене. Нет ничего подобного энергии толпы на концертах Тома. И эти песни… мне они никогда не надоедали.

— Ты добра, — тихо говорит Том.

— Не знаю, что с тобой, — шутит Фрэнсис. — Я устал от них уже сто лет назад.

— Дома я не пою, — говорю я. — Там я просто официантка. И это было тяжело. Вернуться, я имею в виду. — Я вспоминаю, каково это было — снова надеть фартук и кеды. Почувствовать, что они сидят иначе, чем раньше. — Мой город вдруг показался меньше, чем когда-либо. Я вдруг подумала — а не умру ли я там? Но хуже всего было то, как сильно я скучала по Тому. Я скучала по нему так, так сильно. — Это, пожалуй, самое смелое, что я когда-либо произносила вслух. Когда я всё-таки позволяю себе взглянуть на него, в его глазах появляется осторожная надежда. Если я — преступница, а Том — шериф, он будто размышляет, не пора ли снять кобуру. Но теперь у него есть я, и пора бы ему об этом узнать.