Например, свое обещание стать лучше.
– Я хочу взять тебя за руку прямо сейчас, – внезапно выпалил я. – Хочу обхватить тебя за талию и прижать к себе.
– Но ты не можешь, – тихо ответила она. – Кто-нибудь может увидеть.
Мы были в саду позади ее дома.
– Я не знаю, что делать дальше, – честно признался я. – Я просто…
Мне буквально больше нечего было сказать. Я понятия не имел, что мне делать, чтобы объяснить, какие чувства я к ней испытываю, а также что чувствовал по поводу своего призвания и своих обязанностей, и то, что я с готовностью отказался бы от всего этого, потому что хотел поцеловать ее снова. Я хотел, черт подери, держать ее за руку ночью в парке.
Она посмотрела на звезды.
– Я бы тоже хотела, чтобы ты мог взять меня за руку. – Она снова задрожала, и я заметил, как от вечерней прохлады ее соски превратились в маленькие твердые вершинки, просто умоляющие, чтобы их втянули в рот.
Приятные ощущения, испытанные несколько минут назад, начали объединяться с другими, более низменными, желаниями, которые будоражили кровь. Мне потребовалась каждая унция самообладания, чтобы не прижать ее к забору и не поцеловать снова, не стянуть с нее джинсы и не трахнуть прямо здесь, на улице, у всех на виду.
– Я хочу увидеться с тобой снова, – сказал я тихим голосом. В моих словах не было никакой двусмысленности, и она переступила с ноги на ногу, сжимая бедра вместе.
– Это… в смысле, должны ли мы…
– Не думаю, что меня это больше волнует, – ответил я.
– Как и меня, – прошептала она.
– Завтра.
Она замотала головой.
– Завтра мне нужно уехать в Канзас-Сити по делам клуба… Мы переходим на новое бухгалтерское программное обеспечение. Но я вернусь в четверг вечером.
Мне хотелось громко застонать, но я сумел себя остановить.
– Это же целых три дня.
Поппи ухватилась за щеколду на задней калитке.
– Заходи, – предложила она. – Давай побудем вместе сегодня вечером.
– Уже поздно, – возразил я. – И мне нужно много времени для того, что у меня на уме.
Она медленно выдохнула, и ее красные губы приоткрылись, демонстрируя мне эти два передних зуба и едва заметное движение языка.
Я огляделся, чтобы убедиться, что мы действительно одни, а затем схватил ее за руку, открыл задвижку и потащил ее в сад. Я толкнул ее под заросшую вьющимися растениями шпалеру, а затем развернул ее так, что задница оказалась прижатой ко мне, к моему эрегированному члену. Я зажал ей рот одной рукой, а другой расстегнул джинсы.
– Три дня – это долгий срок, – прошептал я ей на ухо. – Я лишь хочу позаботиться о тебе до тех пор.
А затем я скользнул пальцами по ее животу вниз, под ее шелковые трусики. Она застонала в мою руку.
– Ш-ш-ш, – предупредил я. – Будь хорошей девочкой, и я дам тебе то, что ты хочешь.
Она захныкала в ответ.
Боже, я обожал ее киску. Никогда не встречал ничего нежнее, чем кожа у нее между ног, – и, черт возьми, она была мокрой. Настолько мокрой, что я мог бы прямо там стянуть ее джинсы вниз и взять то, что хотел. Но нет, она заслуживала лучшего.
Однако это не мешало мне предаваться фантазиям об этом, пока я доставлял ей удовольствие.
Я начал ласкать ее клитор, быстрыми уверенными движениями обводя его и наслаждаясь тем, как Поппи выгибается под моей рукой. Я знал, что мои движения слишком быстрые, немного грубые и не совсем приятные, но мне также было известно, что ей нравилось получать удовольствие с крошечным намеком на боль.
– Я мог бы делать это весь день, мой ягненок, – сказал я ей. – Мне нравится запускать пальцы в твои джинсы, играть с твоей киской и доводить тебя до оргазма. Тебе это тоже нравится?
Поппи кивнула, ее дыхание участилось под моей ладонью. Она была уже близко.
– В четверг вечером, – сказал я, и мне казалось, я слышу свои слова со стороны, словно моя душа отделилась от тела. Но это меня совершенно не волновало или, точнее сказать, теперь мне не было дела до правил, которым я следовал ранее. – Я хочу быть с тобой. Хочу тебя трахнуть. Но только если ты сама этого хочешь.
Она снова кивнула, нетерпеливо и отчаянно.
– Я не могу дождаться, – мой голос звучал хрипло. – Мне не терпится оказаться в тебе. Почувствуй меня. Почувствуй, насколько одна мысль об этом возбуждает меня. – Я вжался членом ей в задницу, и Поппи содрогнулась, мои слова и мой твердый член толкнули ее через край. Она издала тихий всхлип, который я заглушил ладонью, и продолжала подрагивать под моими прикосновениями в течение долгой минуты, а потом наконец расслабилась, обмякнув на моей груди.
Какое-то время я продолжал держать руку в ее трусиках, наслаждаясь этим видом, наслаждаясь ощущениями ее гладкой киски под моими пальцами, а затем неохотно убрал ее, застегивая молнию и пуговицу на ее джинсах. Я облизал свои пальцы, когда Поппи повернулась ко мне лицом, ее глаза блестели, а щеки отчетливо пылали даже в темноте.
– Отправляйся в постель, Поппи, – велел я, когда заметил, что она собирается возразить моему уходу. – Увидимся в четверг вечером.
* * *
На следующее утро, когда я проводил мессу, меня внезапно осенила мысль, что я влюбляюсь в Поппи Дэнфорт.
Я не просто отчаянно хотел ее трахнуть. Я был не просто счастлив помочь ей обрести веру. Я был на пути, чтобы окончательно и бесповоротно влюбиться в нее.
Спустя месяц после знакомства.
Глупо, глупо, очень глупо.
И теперь, когда ее не было рядом, я обнаружил, что моя одержимость выходит из-под контроля, я чувствовал себя наркоманом, нуждающимся в очередной дозе.
Я представлял, как ее голос разносится по церкви после того, как Роуэн и старушки покинули утреннюю мессу. Я представлял ее лицо и растрепанную косу, когда распечатывал копии раздаточных материалов для библейских чтений на следующей встрече мужской группы. Я обнаружил, что ищу в Интернете фотографии Дартмута и Ньюпорта, вместо того чтобы просматривать форумы «Ходячих мертвецов». Я даже погуглил ее семью (скверно, я знаю), изучая фотографии элегантных людей на изысканных благотворительных кампаниях, и наконец нашел ее старое фото на каком-то мероприятии по сбору средств для какого-то политика или что-то в этом роде. На снимке она была с группой привлекательных людей, по всей вероятности, с родителями: отец – седовласый и широкоплечий, мать – стройная и элегантная – и с братом и сестрой: они в одинаковой дорогой одежде и с лощеными лицами с высокими скулами.
Я щелкнул по картинке, чтобы рассмотреть снимок отдельно от остальных и увеличить лицо Поппи. Она была явно моложе – хотя и не очень, возможно, лет в двадцать с небольшим – и определенно несчастна. В то время как все остальные блистали своим богатством, счастливо улыбаясь в камеру, Поппи смогла лишь поджать губы, а глаза были устремлены куда-то за спину фотографа, словно она была поглощена чем-то, доступным только ее взору.
Волна непрошеной ревности и подозрительности поднялась в моей груди. Был ли ее взгляд направлен на Стерлинга? Судя по тому немногому, что я знал, он должен был присутствовать на подобном мероприятии. А может, она просто представила свое собственное несчастное, безрадостное будущее, прописанное в карточках рассадки гостей и меню.
Весь остаток вечера, пока я готовился к встрече с молодежной группой, эта фотография не выходила у меня из головы. Я также думал о Поппи, о том, что увижу ее в четверг, и каждые несколько минут ловил себя на том, что улыбаюсь без всякой на то причины, просто потому, что снова ее увижу.
Сегодня вечером в молодежной группе мы говорили об искушении Иисуса в пустыне, и в драматическом повороте событий прошлой недели я почувствовал себя полностью оторванным от библейских стихов. Я не был в пустыне… Я был вместе с шелестящими зелеными листьями и чистой журчащей водой.
Все случилось прошлым вечером. Все дело в молитве, в присутствии высших сил, в запахе ее волос. В поцелуе, который соединил физическое и духовное начала. Они больше не разделялись, а стали одним целым… И в результате этого мои чувства к ней прояснились, они больше не были чертовски запутанными, они стали чудесными. Потрясающими. Не в смысле крутости, а в том, что они наполнили меня восхищением.
Поппи наполнила меня восхищением. Она заставила меня взглянуть на мир с обновленным чувством изумления, где каждое дерево стало зеленее, каждый угол – острее, где каждому человеку стало приятнее и радостнее оказывать помощь.
Однако это не значило, что чувство вины исчезло. Я метался от фантазий к угрызениям совести, наказывая себя новыми пробежками, отжиманиями, рутинной работой в церкви, проводя часы в молитвах и поисках ответа.
Зачем Богу приводить Поппи ко мне, если я не должен был в нее влюбляться?
В сущности, было ли это так ужасно для духовного лица – заниматься сексом? Протестанты же занимались этим на протяжении полутысячелетия и казались обреченными на ад не больше, чем католики.
И так ли уж неправильно было хотеть и того и другого? Я хотел возглавлять эту церковь, мечтал помогать людям найти Бога. Но, черт возьми, я также желал Поппи и считал несправедливостью то, что мне приходилось выбирать.
Бог не ответил. Какое бы чудо ни происходило в церкви в последнюю пару недель, оно скрылось от меня, и в некотором смысле это и было ответом.