Хотя прошлой ночью она собиралась сказать это. Она была готова признаться мне… Или мне это показалось? Может, я вообразил себе, что эта искра между нами была чем-то взаимным, чем-то общим. Возможно, я был для нее кем-то необычным – красивым священником, – и теперь, удовлетворив любопытство, она была готова двигаться дальше.
Я нарушил обет ради женщины, которая даже не удосужилась остаться на завтрак.
Я поплелся в ванную и, взглянув на себя в зеркало, увидел двухдневную щетину и растрепанные волосы, а также несомненный засос на ключице.
Я ненавидел человека в отражении и чуть не ударил кулаком по зеркалу, желая услышать звон разбитого стекла, почувствовать острую боль от тысячи глубоких порезов. А потом сел на край ванны и поддался желанию зарыдать.
Я был хорошим человеком. Я усердно трудился, чтобы быть хорошим человеком, посвятил себя служению Богу. Я давал советы, утешал, проводил часы за часами в созерцательной молитве и медитации.
Я был хорошим человеком.
Так почему же совершил такое?
* * *
Поппи не было на утренней мессе, и я ничего не слышал от нее весь день, хотя проходил мимо окна чаще, чем было нужно, чтобы убедиться, что ее светло-голубой «фиат» все еще стоит на подъездной дорожке.
И он был там.
Я проверял телефон каждые три минуты. Несколько раз набирал сообщения, затем удалял их и ругал себя за это. Только этим утром я плакал, как ребенок, в своей ванной. Глупые, отражающиеся от кафеля судорожные рыдания. Расстояние между нами было даже к лучшему. Я не мог сосредоточиться, когда был рядом с ней. Не мог держать себя в руках. Поппи заставила меня почувствовать, будто каждый грех и наказание стоили того, чтобы просто услышать один из ее хриплых смешков. Но прямо сейчас мне нужно было расставить приоритеты в этом беспорядке, который я называл своей жизнью, и разобраться во всем.
Приняв возникшую между нами дистанцию, я проявил бы благоразумие и сексуальное воздержание, и это могло стать первой крупицей мудрости, которую я показал бы с тех пор, как встретил Поппи.
И мое самолюбие, уязвленное тем, что она ушла не попрощавшись, не имело к этому никакого отношения.
В тот вечер у молодежной группы была вечеринка в честь возвращения в школу, так что я провел ее, поедая пиццу, играя в видеоигры и пытаясь удержать мальчиков, чтобы они не выставляли себя полными идиотами, пытаясь произвести впечатление на девочек. После того как последний подросток покинул церковь, я навел порядок в цокольном этаже и пошел домой. Переодевшись в спортивные штаны, я уставился из окна спальни на подъездную дорожку к дому Поппи и потерялся в мыслях.
Церковь заявляла, что происходящее между нами было неправильным. Это были похоть и блуд. Это была ложь. Это было предательство.
Но церковь также говорила о любви, которая преодолевает любые преграды, и Библия была наполнена историями о людях, которые выполняли Божью волю и имели весьма человеческие желания. Я к тому, что вообще было грехом? Кто мог пострадать, оттого что мы с Поппи любили друг друга?
Лиззи.
Было так замечательно поговорить о сестре. В моей семье мы мало говорили о ней. На самом деле совсем не говорили, только когда я оставался наедине с мамой. И разговор об этом, безусловно, не избавил от боли, но что-то все равно изменил. Стало немного легче. Я отошел от окна к прикроватному столику и взял любимые четки, состоящие из серебряных и нефритовых бусин.
Раньше они принадлежали Лиззи.
Я не молился, просто сидел и перебирал четки между пальцев, погрузившись в беспокойные размышления, и в конце концов позволил разуму окунуться в уже знакомые ручейки переживаний и вины, в очередной приступ острой боли и страхов, вызванных ее отсутствием. Со всем этим нужно было бороться, но больше всего мне не давала покоя мысль, когда я засыпал: что Поппи, возможно, бросила меня.
На следующее утро мы организовывали блинный завтрак, и Поппи появилась на нем, но избегала меня и разговаривала только с Милли. И ушла, как только последний посетитель поднялся по лестнице.
– Вчера днем она приходила на встречу «Приходи и посмотри», – сказала Милли. – Кажется, она весьма заинтересована присоединиться к нам. Я объяснила ей, как проходит катехизация, и думаю, что она склонна ее пройти, хотя и спросила, может ли она сделать это в другой церкви. – Милли пристально посмотрела на меня. – Вы ведь не поссорились?
– Нет, – пробормотал я. – Все хорошо.
– Так вот почему этим утром вы оба выглядели так, словно испытывали физическую боль?
Я поморщился. Милли была проницательнее большинства людей, но я не хотел, чтобы кто-нибудь заметил, какие взаимоотношения существовали между Поппи и мной, будь они напряженными или дружескими. Мы занимались сексом всего один раз, и это уже повлекло за собой всевозможные последствия.
– Церковь Святой Маргариты нуждается в ней, отец Белл. Я, конечно, надеюсь, что ты не планируешь все запороть к чертям собачьим.
– Милли.
– Что? – спросила она, поднимая свою стеганую сумочку. – Пожилая леди не может выругаться? Будь современнее, святой отец. – И она ушла.
Она была права. Поппи нужна церкви Святой Маргариты. И мне она нужна. А я нужен церкви и Поппи. Слишком много людей нуждалось друг в друге, а я не в состоянии делать несколько дел одновременно. Не справься я хоть с одним – последствия могли быть катастрофическими.
Только в воскресенье вечером моя тоска взяла верх, и я отправил ей сообщение: «Думаю о тебе».
«Думаю о тебе».Грудь и горло сдавило, и я чуть не подпрыгнул, когда увидел на экране три бегающие точки, означавшие, что она набирает ответ. А потом они пропали.
Я глубоко вздохнул. Она перестала печатать и не собиралась отвечать.
Я не хотел даже думать о том, что это значило. Поэтому вместо этого наградил себя разогретой запеканкой Милли, тремя сериями «Карточного домика» и изрядной порцией скотча.
Я уснул с зажатыми в руке четками Лиззи, чувствуя себя по какой-то причине еще более отстраненным от собственной жизни.
* * *
На следующее утро я не видел Поппи на мессе, поэтому совершенно не ожидал, что после исповеди Роуэна она проскользнет в другую половину кабинки.
Это мог быть неуверенный скрип двери, или безошибочный шелест платья о мягкие бедра, или электрический разряд, который немедленно пробежал по моей коже, но даже без слов я знал, что это она.
Дверь с ее стороны закрылась, и некоторое время мы сидели в тишине. Ее дыхание было тихим, а я нервно постукивал большим пальцем по ладони, испытывая отвращение, что уже наполовину возбужден, просто находясь рядом с ней.
В конце концов я спросил:
– Где ты была?
– Здесь, – выдохнула она. – Я была прямо здесь.
– Мне так не показалось. – Мне было стыдно за то, насколько обиженным и уязвленным звучал мой голос, но меня это не заботило. В двадцать один год Тайлер Белл никогда бы не позволил девушке проникнуть под броню его гордости, не показал ей, что она причинила ему боль. Но сейчас мне было почти тридцать, я давно окончил колледж, и то, что тогда для меня почти ничего не значило, сейчас имело гораздо большее значение.
А может, это не я изменился. Возможно, такой эффект Поппи могла бы оказать на меня в любом возрасте, в любом месте. Она что-то сделала со мной, и я подумал (немного раздраженно), что это было несправедливо. Несправедливо, что она могла так просто сидеть по другую сторону ширмы и не беспокоиться, в то время как я переживал за нас, что бы это «за нас» ни значило в данном случае.
– Ты злишься на меня? – спросила она.
– Нет. – Я прислонился к стене, затем передумал. – Немного. Не знаю.
– Тогда злишься.
Слова с трудом слетели с моих губ:
– Просто кажется, что я рискую всем, а ты – ничем, и именно ты убегаешь. Это несправедливо.
– Убегаю от чего, Тайлер? От отношений, которых у нас не может быть? От секса, который разрушит твою карьеру или что похуже? Последние три дня я билась головой о стену, потому что хочу тебя, хочу безумно, но, если ты будешь со мной, я разрушу твою жизнь. Как ты думаешь, что я при этом чувствую? Неужели ты считаешь, что я хочу лишить тебя «куска хлеба», разрушить твою общину, – и все это ради себя?
Ее тирада не выходила у меня из головы еще долго после того, как она замолчала. Мне совершенно не приходило в голову, что Поппи будет чувствовать себя виноватой, испытывать моральную ответственность, что она решила избегать меня потому, что не могла вынести угрызений совести, став причиной моей погибели.
Я не знал, что на это ответить. Я был благодарен и сбит с толку, и в то же время чувствовал боль.
Поэтому сказал единственное, что пришло в голову: