Я прекрасно понимал, что веду себя как капризный ребенок, но меня это не заботило. Даже Иакову пришлось вырвать свое благословение у Бога, поэтому если мне придется сделать то же самое, я это сделаю.
Вот только я устал и был опустошен. Я не мог продолжать ныть, даже если бы захотел, поэтому мои мысли блуждали, молитвы становились бесцельными, даже бессловесными, поскольку я просто размышлял о том, где оказался. Здесь, в церкви, которая не была моей, одинокий и уязвленный. Своими действиями я причинил вред собственному приходу и предал доверие своего епископа и своих прихожан – то, чего я изо всех сил старался не делать с тех пор, как стал священником.
И потерпел неудачу.
Я потерпел неудачу как священник, как мужчина и как друг.
Уставившись на каменный пол, я медленно моргал в тишине. Нужно ли мне остаться? Будет ли лучшим искуплением то, что я останусь священником? Будет ли так лучше для церкви? Для моей души? Уйти сейчас, не на своих условиях, было похоже на раздражительный акт ненависти к самому себе, на своего рода заявление «я все испортил, поэтому ухожу», и какое бы решение я ни принял о своем будущем, оно не должно было приниматься под действием этих эмоций.
Оно должно было исходить от Бога
К сожалению, сегодня Он, похоже, был не в настроении разговаривать.
Возможно, настоящий вопрос заключался в том, могу ли я по-прежнему представить себе дальнейшую жизнь без духовенства и без Поппи? Я решил оставить свой сан из-за любви к ней, но как только принял это решение, тут же почувствовал, что передо мной открываются все эти другие потенциальные возможности будущего – вдохновляющие, опьяняющие, бодрящие перспективы. Было столько разных способов служить Богу, и что, если все к этому и вело? Не к тому, чтобы свести нас с Поппи вместе, а к тому, чтобы вытолкнуть меня из комфортного пузыря, который я сам для себя создал? Пузырь, в котором я мог сделать не так уж много, и у меня всегда было бы оправдание тому, что я не мечтал о большем и лучшем. Пузырь, в котором было легко поддерживать бездействие и застой во имя смиренного богослужения.
Когда я был моложе, мне стольким хотелось заниматься, такими вещами, как Поппи. Например, длительные миссионерские поездки. Но это стало невозможным, как только я поселился в приходе. Однако будь я свободен, я мог бы бороться с голодом в Эфиопии, или провести лето, преподавая английский язык в Белоруссии, или копать колодцы в Кении. Я мог бы отправиться куда угодно и когда угодно.
С кем угодно.
Ну, не с кем угодно. Потому что, когда я закрывал глаза и представлял пыльные равнины Покота или леса Белоруссии и погружался в бессловесные фантазии о будущем, рядом с собой я представлял только одного человека. Кое-кого невысокого, стройного, с темными волосами и красными губами, кто носил бы вместе со мной воду, а может, это были бы чистые тетради для детей или просто ее солнцезащитные очки, пока мы, взявшись за руки, шли бы на собрание общины. А может, она лежала бы в гамаке надо мной, и я мог бы разглядеть отпечатки его ромбиков на ее коже, или мы вместе делили бы пустую неотапливаемую спальню, свернувшись калачиком на жесткой кровати, как две запятые.
Но куда бы нас ни занесло, мы помогали бы людям. Такими прямыми, физическими – иногда интимными – способами, какими Иисус помогал людям. Исцелял больных своими руками, лечил слепых грязью и слюной. Пачкая руки, покрывая дорожной пылью сандалии. Это было одно из реальных различий между Иисусом и фарисеями, верно? Один вышел к людям, а другие остались дома, споря над пожелтевшими свитками, в то время как их народ подвергался жестокому обращению со стороны независимой империи.
Я вспомнил тот момент, когда решил стать священником, то волнение и обжигающее предвкушение, которые я испытывал. И я чувствовал их сейчас, как прикосновение голубиных крыльев и крещение одновременно, потому что теперь все прояснялось. Не просто прояснялось, а становилось очевидным.
Я сел.
Бог хотел, чтобы я остался в реальном мире и вел обычную жизнь среди Его народа. Возможно, Его планы на Тайлера Белла были более захватывающими и замечательными, чем я когда-либо рассчитывал.
И слово прозвучало в моей голове со спокойным, звучным авторитетом.
Да.
Пришло время мне остановиться. Пора оставить свою жизнь священника.
Вот ответ, который я хотел услышать, и путь, который искал. Только на самом деле он не был тем, о котором я просил, потому что раньше я задавал неправильный вопрос.
На этот раз не было ничего эффектного: ни горящих кустов, ни покалывающих ощущений, ни лучей солнечного света. Лишь тихий, безмятежный покой и осознание того, что мои ноги теперь ступили на правильный путь. Мне нужно было сделать только первый шаг.
И когда я позвонил епископу позже тем вечером, чтобы сообщить о своем решении, мой новообретенный покой никуда не исчез. Мы оба понимали, что это было правильное решение как для меня, так и для церкви. И вот так моя жизнь священника, отца Тайлера Белла, подошла к тихому и торжественному концу.
* * *
В следующие выходные проходил Ирландский фестиваль, и я уже попрощался со своими прихожанами и собрал свои вещи в доме священника, так что у меня не было причин ехать туда, хотя мне очень не хотелось пропускать начало сбора средств для церкви.
– Боишься, что они забьют тебя камнями? – спросил Шон, когда я сказал, что не собираюсь идти. (Я жил у него, пока не нашел собственное жилье.)
Я покачал головой. На самом деле, несмотря на общенациональный резонанс в социальных сетях, где меня одновременно демонизировали и превратили в нечто вроде знаменитости из-за моей внешности, мои прихожане отреагировали намного лучше, чем я заслуживал. Они сказали мне, что хотят, чтобы я остался, некоторые буквально умоляли меня остаться, другие благодарили за то, что я открыто говорил о насилии. Некоторые просто обнимали и желали мне всего наилучшего. И я давал им честные ответы на любые вопросы, которые они задавали. По крайней мере, они это заслужили – полный и открытый отчет о моих грехах, чтобы не было ни тени сомнения, никакого распускания слухов. Я не хотел, чтобы мой грех запятнал сообщество еще больше, чем это было ранее.
Но в то же время, несмотря на их доброту и любовь, возвращаться туда казалось неразумным. Даже когда я собирал вещи на прошлой неделе, мысли о Поппи не покидали меня, и после того, как мы с отцом погрузили все в фургон, я придумал некое оправдание, сказав, что мне нужно попрощаться еще с несколькими людьми, и отправился к ней домой. Я не знал, что ей скажу, и даже тогда не был уверен, злился ли на нее или отчаянно нуждался в ней, или и то и другое – еще одно предательское чувство, когда только ее тело могло исцелить меня, пусть даже именно оно и причинило мне боль.
Но это не имело значения. Она исчезла, как и все ее вещи: ее «аймак», алкоголь, книги. Я заглянул через окна в пустой дом, прижавшись лицом к стеклу, как ребенок к витрине магазина. У меня возникло нелепое ощущение, что если бы я только мог зайти внутрь, то почувствовал бы себя лучше. Я был бы счастлив всего на минуту.
Руководствуясь рассуждениями наркомана как рациональными, я пошел за запасным ключом на ее заднее крыльцо, но, конечно, его там не было, и все двери были заперты. Я даже попробовал открыть одно из окон, прежде чем наконец взял себя в руки. Она уехала жить к Стерлингу, а я был здесь, меня в любой момент могли арестовать за взлом и незаконное проникновение в дом.
Хотя Уэстон теперь вызывал у меня только болезненные воспоминания, я все равно был рад видеть, что после фестиваля Kickstarter сработал именно так, как планировала Поппи: к началу ноября церковь Святой Маргариты собрала почти десять тысяч долларов на реконструкцию.
Было немного больно думать о том, что этот проект, на который я потратил столько времени и энергии, будет передан какому-то другому священнику. И еще слегка раздражало, что многие из этих онлайн-пожертвований поступили от «Тайлереттов», интернет-фан-группы, образовавшейся вскоре после того, как появились фотографии. «Тайлеретты», казалось, больше интересовались рассуждениями о статусе моих отношений или поиском моих фотографий с голым торсом из колледжа, нежели благотворительностью. Но я предполагал, раз все это делалось для общего блага, то все в порядке.
– По крайней мере, ты можешь заполучить киску, когда захочешь, – сказал Шон, через пару недель мы ужинали вечером в его пентхаусе заказанной из ресторана едой.