И Бог принимает его.

И в ту ночь теплый сентябрьский ветер приносит мне бурю. Настоящую, с сильными порывами ветра, серебристо-черными струями дождя и молниями, пронзающими небо так, словно они пытаются разорвать его на части. По дому прокатывается раскат грома, окна дребезжат, и я встаю с кровати, натягиваю пижамные штаны, спускаюсь вниз и выхожу на задний двор.

Я отдаюсь на милость непогоды и стою там, как мне кажется, несколько часов, позволяя дождю стекать по моей обнаженной груди и спине, позволяя ему танцевать на моих закрытых веках и на приоткрытых губах. Я разрешаю ему заполнить пустоту внутри меня, разрешаю найти каждую частичку моего тела и мое сердце.

Я надеюсь, что мама сейчас танцует между капель дождя, надеюсь, что она где-нибудь смеется и танцует с Богом.

И, как раскат грома, до меня доходит, что Зенни сейчас находится под тем же дождем, что где-то тот же самый отблеск молнии касается ее кожи, и я почти могу представить, что это я касаюсь ее лица. Я почти представляю, что дождь на моих губах – это ее губы, а капли, стекающие к моему пупку и по бедрам, – это ее пальцы и язык. Я практически представляю, что она сейчас здесь, со мной, и я могу сказать: «Прости меня за то, что я хотел, чтобы ты выбрала меня, прости, прости».

Я могу сказать: «Неужели ты никогда не видела себя? Не слышала себя? Как я могу хотеть чего-то другого, когда ты такая, какая есть?»

Но ее здесь нет.

Я совершенно один, за исключением Бога. Какая ирония!

XXXII

XXXII

Голосовое сообщение, 11:34:

«Шон…

Вчера, после того как я ушла из больницы, настало время для недолгого уединения, который проходят послушницы перед принятием пострига. Оно подразумевает, что в течение трех дней не будет никаких внешних контактов, никаких средств связи, только внутренняя концентрация на Боге и молитвы. Но я не могла допустить, чтобы ты заметил мое отсутствие на похоронах твоей матери и подумал, что я просто не захотела там быть.