А еще почему-то вспомнила про обещания Федора, про то, как мы с ним гуляли по молодости, держась за руки, как он говорил, что я у него самая, самая. Одна единственная на свете. И лучше меня он не встречал, и никогда не встретит. А потом Фёдор заглядывал в мои глаза, смотрел и таял, до того любил, что никого вокруг не замечал. Только меня. Мы и не ругались толком, идиллия, понимаешь ли.

Поженились довольно быстро, может через полгода после знакомства. Тянуть не хотели, да и Федя жил от меня далеко, ездить на свидания ему было неудобно, а тоска ой как грызла. Моя мама браку обрадовалась, его родня наоборот - не особо одобрила, но и вставлять палки в колеса не стала.

Как только мы расписались, сразу решили завести ребёнка. Мне было двадцать три. Совсем юная, мечтательная, влюблённая. Я так хотела подарить любимому мужчине дочь или сына, но ни в первый раз, ни во второй не получилось. Сперва я проходила кучу обследований, от чего меня только не лечили и чем не пичкали. Затем, когда результат не дал плодов, врач предложила проверить мужа. Он сразу отнесся скептически, не хотел идти ни на прием, ни уж тем более сдавать какие-то анализы, пить таблетки. Был убежден, с ним все нормально, это со мной что-то не так.

И мать его тоже поддерживала, мол, в девяноста девяти процентах, женщины виноваты. Она, не стесняясь, обвинила меня в абортах юности, хотя Федя был моим первым мужчиной и никаких абортов я не делала. Он тогда за меня почему-то не заступился, но я не придала этому особого значения. Тоже себя винила. Плакала ночами, задавалась вопросом, что со мной не так, почему у других по двое-трое детей, а мне и одного не дано.

В итоге, мать Федри повела меня к какой-то бабке, мол на мне порча, надо очиститься.

И я поехала в глушь, позволила проводить над собой странные ритуалы. Лишь бы помогло. Так хотелось ребеночка.

Но ни бабка, ни ее заклинания, ни современная медицина – ничего не работало. В конечном итоге, в двадцать шесть лет я окончательно сдалась. Казалось, что порчу жизнь Феде, не могу дать ему самое важное – малыша. Я так отчаялась, а он наоборот, продолжал говорить, что у нас все будет, главное верить.

Каким-то чудом, когда мне стукнуло двадцать семь, я забеременела. Это было реально как подарок свыше. Мы сами не поняли, но были настолько счастливы, что мир будто с ног на голову перевернулся. Федя так суетился, бегал, ждал малышку.

А теперь что? Где та радость? Где же ребенок, который бежал ко мне, расправив руки в разные стороны со словами “мама”? Где муж, который шептал нежности и говорил, что я подарила ему счастье? Выходит, даже у такой разменной монеты есть свой срок годности…

– Ксения Павловна? – водитель окликнул меня, и только сейчас я заметила, что мы подъехали к многоэтажке. Той, где когда-то были семьей. – Вас может… – он помялся, видно было, что Олегу неудобно говорить со мной и в целом принимать участие в этой войне. Где меня вероломно за один час выставили на улицу.

– Все в порядке, – подобрав остаток гордости, я открыла дверь. В лицо ударил колючий ветер, в свете фонарей продолжал кружиться снег.

– Ксения Павловна, – Олег выскочил на улицу, переступил с ноги на ногу, и протянул мне ключ. Точно, ключа-то у меня не было. Федор отдал квартиру риэлтору под съем. Выходит, он и здесь все предусмотрел? Что как только я переступлю порог дома, сразу получу под зад коленом.

Взглянув на водителя, который работал у нас уже несколько лет, я спросила:

– А давно у них… вернее, давно приехала эта Соня? – язык казалось, окаменел. Никак я не могла собрать слова в предложения.

Олег помялся.

– Как только вы уехали, Федор Викторович сразу перевез ее вещи, – наконец, огорошил он меня правдой. Да так, словно хлыстом зарядил по лицу. У меня снова больно кольнуло под ребром, пришлось сжать кулаки, чтобы не разреветься.

– Понятно, – кивнув, я взяла ключи, хотя не хотела принимать подачки, и поплелась в старую квартиру.

– Вы простите, если что не так, – крикнул вдогонку Олег. Я лишь махнула ему рукой.

И пока вроде была на холоде, реальность не ощущалась осколком в сердце, а как только вошла в подъезд, мне сделалось настолько невмоготу, что я прильнула к стене и скатилась по ней. Уселась на корточки и завыла. Тихонько так. Чтобы никто не слышал. Не в голос даже, а как побитый щенок.

Ревела и думала про эту Соню. Про то какая она красивая, молодая. И ведь с чем угодно можно тягаться, но не с возрастом же? Я за собой ухаживала всегда, но какая косметика уберет морщинки вокруг глаз или вот, отпечатки тяжелых родов? Хотя и здесь у меня было не все плохо… Но все равно не Соня. Особенно обидно было из-за Аллы. Как она могла от меня отказаться? От родной матери. От той, кто под сердцем ее носил. Не понимаю…

‍Я просидела в темном подъезде минут сорок, может чуть меньше. Затем кое-как поднялась на второй этаж, вставила ключ в замок и вошла в старую квартиру. Хотя какая уж теперь она старая? Щелкнув свет, я оглядела ее. Вон и мебель новенькая, и занавеси, и даже ремонт появился. Федор явно готовился к моему отбытию. А в уголке скромно стояли две сумки с моим вещами.

Скинув обувь, я прошла внутрь, села на диван и вытащила из кармана куртки мобильный. Провела пальцем по экрану, заглянула в телефонную книжку. И замерла, осознав, что звонить-то мне, кроме мамы – некому. Ни подруг. Ни друзей. Ни даже психотерапевта.

Федор все у меня отнял. Вернее не так. Я сама добровольно от всего отказалась. Во имя семьи, нашего благополучия.

Упав камнем на подушку дивана, я закрыла глаза. Телефон выпал из моих рук.

И слезы снова покатились градом по щекам. Боль, которая до этого казалось, скопилась только в одном месте, распространилась теперь везде, как маленькие язвы.

И вроде все плохое уже свершилось, ничего хуже быть не может, но на следующий день, меня снова ударили… С такой же силой, если не хлеще.

***

Сон проходит как в бреду, просыпаюсь несколько раз за ночь, и ощущение такое, словно надо мной коршуны кружат. Клюют по очереди, да так больно, что от их проклятых прикосновений, я постоянно вздрагиваю. Но в реальности, просто каждый раз накатывает, не верится, что ночую одна в старой квартире.

Утром встаю вся разбитая. Подхожу к окну и едва не падаю в обморок от своего вида. Глаза опухшие, стеклянные, щеки бледные, волосы в разные стороны. И снова вспоминаю Соню, уж теперь-то я точно на ее фоне овца бледная.

Правда, толком обмусолить эту тему не успеваю, мобильник вибрирует в кармане куртки. А у меня от входящего дыхание перехватывает. Вдруг Федя… Одумался. Ночью тоже не спал, совесть замучила, понял, что семью на молодую и красивую девушку не меняют. В конце концов, мы столько пережили. Мне почему-то очень хочется, чтобы это был даже не то, что звонок, а сон. Дурной. Кошмарный. От которого просыпаешься и шумно выдыхаешь, потому что все плохое закончилось.

Дрожащей рукой, я вытаскиваю телефон из кармана. Зажмуриваюсь. Боженька! Пожалуйста, пусть все наладится. Я, правда, не знаю как жить дальше. Как принять мир, где тебя выбросили на свалку.

Открываю глаза, и сердце сжимается до черной дыры. Там не Федя. Классный руководитель Аллы. Интересно, что ей нужно? А вдруг с дочкой беда приключилась? Вдруг тот хулиган ее обидел или девочки какие? Нет, надо скорее узнать.

– Да, – растерянно шепчу в трубку, затем откашливаюсь, и уже увереннее повторяю приветствие.

– Ксения Павловна, добрый день, – громко здоровается Лидия Дмитриевна. Мы с ней погодки, и в целом, неплохо ладим. Она хорошая, за свой класс болеет, за детей как за своих переживает. Редко таких встретишь в наше время.

– Что-то с Аллочкой? – спрашиваю, а у самой слезы подкатываются. Как бы не злилась на дочь, но если с ней беда, я жизнь отдам, лишь бы помочь.

– Ну не совсем. Понимаете, она уже третий день подряд прогуливает химию, на уроках стала огрызаться. Да и последний пробник написала очень плохо. Я не понимаю, что с ней происходит. Но все это, конечно, тлеет на фоне сегодняшнего скандала с учительницей физкультуры. Она просто послала ее, – помешкав, классная добавляет. – Нецензурно. И показала средний палец, а потом дверью хлопнула и ушла.

Сглатываю. Честно, звучит так дико, совсем не про мою скромную Аллу. Она и не материлась никогда, не говоря уже о том, чтобы послать человека, старше себя по возрасту. Да и про прогулы я не знала.

– Я… – язык заплетается. Что сказать? Поговорю с дочкой? А будет ли она меня слушать, особенно теперь? Но поговорить ведь надо, донести, что ведет она себя неправильно.

– Директриса хотела бы видеть родителей, – добавляет классная. – Тут просто уже жалоба на жалобе. Знаете, с тех пор как Алла начала общаться тесно с Андреем Копцевым, то так резко изменилась. Он не самый лучший вариант.

Конечно, не лучший. Этот Андрей и сам на уроки толком не ходит, я помню, как Алла возмущенно рассказывала, что он сорвал физику и довёл молодую учительницу до увольнения. Она же сама сокрушалась, какой этот мальчик плохой и странный, а теперь вот – опустилась до его уровня.

– Я все понимаю, – стыдливо шепчу в трубку. Моя дочь всегда была образцом для подражания: отличница, староста класса, участница всяких конкурсов и олимпиад. Тихая, спокойная, и ко всему прочему красивая. За Аллочкой всегда мальчишки бегали, она домой и шоколадки таскала, и медведей плюшевых, и букеты цветов. Но надо ж… угораздило ее влюбиться в этого Андрея? До сих пор не укладывается в голове.