Мы вышли в серый, моросящий рассвет. Дождь омывал лицо, смешиваясь с грязью и усталостью. Но внутри не было ни страха, ни сомнений. Была только холодная, стальная решимость. Ярость, выкованная в печи боли и вины, стала оружием. Моим оружием.

Мы шли. Не бежали. Шли твердым, мерным шагом. По грязной дороге, ведущей к Черному Озеру. К Старой Мельнице. Молчание было не тягостным, а сосредоточенным. Каждый нес в себе образ Пьера – его румяное лицо в шутке, его ярость у тюремного барака, его искаженное болью лицо сейчас. Каждый думал о мести. Каждый думал о плане, которого не было. Только цель. Только Легран.

Тибаль шел рядом, его шаг был тяжел, но уверен. Его взгляд, острый и профессиональный, сканировал дорогу, опушки. Он доверил мне инициативу, но бремя тактики оставалось на нем. Жан шел сзади, как скала, его рана, казалось, лишь подстегивала ярость. Люк скользил впереди, как тень, его зрение и слух были натянуты до предела.

Я чувствовал тяжесть. Не походного мешка. Не усталости. Тяжесть решения. Моего решения. Я повел их на смерть? Или к победе? Не знал. Знало только одно: назад пути не было. Только вперед. К мельнице. К Леграну. К расплате.

Дорога вилась, ныряла в сырые ольшаники, поднималась на поросшие вереском холмы. Дождь то стихал, то начинался снова. Часы сливались в серую мглу. Мы не отдыхали. Не говорили. Экономили силы для того, что ждало впереди.

И вот, когда первые лучи солнца, пробившись сквозь тучи, окрасили восток в грязно-розовый цвет, Люк замер. Он поднял руку. Мы остановились. Он указал вниз, в ложбину, где туман стлался над черной, неподвижной гладью воды. И на ее берегу…

Старая Мельница.

Мрачная, почерневшая от времени громадина. Высокие стены, похожие на крепостные. Забитые досками окна нижнего этажа. Кривая, покосившаяся крыша. Но главное – полная тишина. Ни огоньков в окнах. Ни движения на крыше или у стен. Ни дыма из трубы. Ничего. Только угрюмое, безжизненное здание, вросшее в берег Черного Озера.

– Пусто, – прошептал Люк, его голос был сухим и напряженным. – Как могила.

Холодное разочарование, острее утреннего ветра, кольнуло под ребра. Пусто? После всего? После клятвы на крови Пьера?

– Обманул? – прошипел Жан, его рука непроизвольно сжала рукоять ножа. – Поганец… я его…

Тибаль схватил Жана за плечо.

– Тише! – приказал он резко. – Люк. Проверь. Тихо.

Люк кивнул и растворился в сером подлеске, как призрак.

Мы залегли в сырой траве под прикрытием густых кустов ольхи, в сотне шагов от зловещего строения. Время тянулось мучительно. Каждая минута – украденная у Пьера. Каждая минута – шанс для Леграна настигнуть нас. Дождь моросил, пробирая до костей. Ярость во мне бушевала, натыкаясь на стену пустоты. Мы пришли на бой, а нас встретило молчание.

Люк вернулся так же бесшумно, как ушел. На его обычно невозмутимом лице читалась досада и тревога.

– Внутри пусто. Совсем. Но… были недавно. Огонь в очаге потух день-два назад. Конский навоз свежий – лошадей увели сегодня или вчера. Пустые бутылки, объедки… И следы. Много следов. Уходят на север, в горы. Пленный не врал – это их логово. Но птичка улетела. Со всем выводком.

Тибаль выругался сквозь зубы.

– Значит, ждали нас? Или… их спугнули наши стычки? Ушли, чтобы собрать силы? Или Легран просто сменил гнездо, узнав, что пленный схвачен?

Отчаяние снова попыталось поднять голову. Но холодная сталь решения внутри меня не дрогнула.

– Значит, ждем, – сказал тихо Тибаль, но так, чтобы слышали все. – Они вернутся. Это их крепость. Их запасы, наверняка, спрятаны здесь. Легран не бросит такое место просто так. Особенно если знает, что мы идем… и что мы можем прийти сюда. – Он посмотрел на мрачные стены мельницы. – Мы устроим им встречу. По-горячему. Люк, найди лучшую позицию для засады. Надо продумать, как встретить их, когда они войдут. Жан, копи злость. Она нам понадобится. Шарль… просто будь рядом.

Мы отползли глубже в кусты, заняв позиции с видом на главный вход и подходы к мельнице. Тишина вокруг была теперь не предгрозовой, а гнетущей, полной невидимых угроз. Рассвет над Черным Озером не принес света. Он принес тяжелое, липкое ожидание. Началась охота. Но кто охотник, а кто добыча – пока решалось в мрачных горах, куда ушли следы Леграна. Мы замерли, вцепившись в оружие, глаза впились в пустые окна и зияющий дверной проем мельницы. Адреналин сменился выдержкой снайпера. Мы пришли убивать. И будем ждать свою цель столько, сколько потребуется. Клятва на крови Пьера висела в сыром воздухе, требуя расплаты.

Глава 25: Ткань тишины

Глава 25: Ткань тишины

Время потеряло смысл. Оно текло не часами, а сменой света и тьмы, холодом росы и жаром солнца, скованностью мышц и бесконечным ожиданием. День. Ночь. Еще день. Мы вросли в землю у Черного Озера, слились с гнилыми корнями ольхи и сырым мхом. Старая Мельница стояла напротив, немой укор, черная громадина, пожирающая тени. Пустая. Все так же пустая.

Первые сутки прошли в адреналиновом оцепенении. Каждый шорох – враг. Каждое движение ветки – затаившийся убийца. Уши звенели от напряжения, впитывая каждый звук: шелест листьев, жужжание мухи, далекий крик одинокой птицы над черной гладью озера. Тело болело от неудобной позы, от камней под бедром, от холода, пробиравшего сквозь мокрую ткань плаща. Но боль была фоном, назойливым, но терпимым. Главным был звук. Звук их возвращения. Звук, который не раздавался.

К ночи первого дня адреналин выгорел, оставив ледяную усталость и зудящую в венах ярость. Клятва крови за Пьера жгла ладонь, где засохла его кровь. Каждая минута здесь – украденная у него жизнь. Мы спали урывками, по очереди, по полчаса. Сон был тяжелым, тревожным, прерывался от каждого скрипа дерева или всплеска рыбы. Просыпался – и первым делом впивался взглядом в мельницу. Все так же слепая, все так же немая. Жан, деливший со мной первую вахту сна, храпел тихо, по-звериному. Люк, казалось, не спал вовсе, его силуэт был лишь чуть темнее ночи. Тибаль ворочался, его дыхание было прерывистым – мозг сержанта даже во сне проигрывал тактику.

Второй день принес не облегчение, а медленное, разъедающее отчаяние. Солнце, пробившееся сквозь утренний туман, было насмешкой. Оно высушило росу на траве, но не на душе. Мухи стали наглее, облепляя лицо, руки. Голод грыз пустое нутро, но есть не хотелось. Черствый хлеб из мошны лежал мертвым грузом. Мы пили воду из фляг малыми глотками, растягивая. Разговаривали жестами, взглядами. Слова были лишними, энергозатратными. Даже мысли текли вязко, как смола. «Где они? Обманул пленный? Ушли насовсем? Пьер… держится ли?»

Тень от мельницы медленно ползла по земле, как стрелка гигантских часов, отсчитывающих наш провал. Полдень. Послеполуденная жара. Вечерело. Солнце клонилось к горам на западе, окрашивая небо в грязно-оранжевые тона. Над озером снова начал стелиться туман, холодный и липкий. Я уже начал верить, что мы просидим здесь вечность, превратимся в камни от бессилия и ярости, как Люк резко сжал мою руку. Не глядя, он указал пальцем чуть вправо от мельницы, к опушке леса.

Движение.

Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Веки слиплись от напряжения, я протер их тыльной стороной ладони, впиваясь взглядом в указанное место. Да. Оно было там. Фигура. Невысокая. Сгорбленная. Двигалась медленно, крадучись, от дерева к дереву. Женская? Да. Девушка. Грязная, в оборванном платье цвета земли. Лица не разглядеть, но видно, как она оглядывается. Постоянно. Через плечо. Назад. В стороны. Как загнанный зверек.

Надежда, дикая и нелепая, вспыхнула во мгле отчаяния. Мари? Рука сама потянулась к шпаге, нога напряглась, чтобы рвануть вперед, вырвать ее из когтей этого места, выполнить клятву…

Железная хватка обхватила мое запястье. Жан. Его пальцы, твердые как камень, впились в плоть. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к девушке, но в нем не было надежды. Только холодная, хищная настороженность. Он наклонился ко мне так близко, что губы коснулись уха, и прошипел, едва слышно, но с такой силой, что дрожь пробежала по спине:

– Подстава. Приманка. Чуешь? Как волк чует капкан. Жди.

Его слова были ледяной водой. Он был прав. Слишком… чисто. Слишком на виду. Никакой поклажи. Ни ведра, ни связки хвороста. Просто девушка, которая крадется, но почему-то не боится выходить на открытое пространство у самой мельницы. И эти оглядки… Не от страха. А чтобы убедиться, что за ней следят?

Я кивнул, стиснув зубы до хруста. Надежда рассыпалась прахом, оставив во рту вкус горечи и стыда за свою мгновенную слабость. Жан отпустил руку, его пальцы снова обхватили приклад мушкета. Мы замерли, превратившись в часть пейзажа.

Девушка подошла к самой мельнице. Не к двери. К заваленному хламом углу. Постояла там несколько минут, прислонившись к стене, словно отдыхая. Потом вдруг резко метнулась обратно в лес. Мы не дышали, следя за ее тенью среди деревьев. Она скрылась. Прошло десять минут. Двадцать. Полчаса. Солнце почти коснулось вершин гор.

И вот она снова. Из того же места. Так же медленно, так же озираясь. Подошла к тому же углу. Постояла. Опять ушла в лес. Ничего не взяла. Ничего не принесла. Ни с кем не контактировала. Как заводная кукла, запрограммированная на этот бессмысленный ритуал.