— Мир — нет, а вот Назаров поседел на еще один миллиметр, — Давид кивнул адвокату, который сидел впереди. — Артем, заезжаем по адресу, который я тебе скинул.

Я нахмурилась. Это был не путь к пентхаусу.

— Давид? Мы куда? Марк сказал — домой и в постель.

— Мы едем отдавать последний долг, кнопка. Без этого наш чистовик не будет полным.

Через сорок минут мы остановились в старом районе, где дома стояли так тесно, что казалось, они поддерживают друг друга, чтобы не рухнуть от груза лет. Это был район «старых денег», которые давно выветрились, оставив после себя лишь патину на кованых решетках и запах прелой листвы.

Мы вышли у облезлого подъезда. Давид достал из кармана тот самый старый ключ на цепочке, который я видела в сейфе на островах.

— Квартира матери, — прошептала я.

Мы поднялись на четвертый этаж. Скрипучий паркет, высокие потолки с остатками лепнины и тишина, которая бывает только в местах, где время законсервировали. Здесь пахло старыми книгами и воском. В центре гостиной стояло накрытое чехлом фортепиано.

Давид прошел к кухонному столу — массивному, из темного дерева. Он тяжело опустился на корточки, поморщившись от боли в боку, и начал простукивать половицы.

— Помоги мне, — попросил он.

Я опустилась рядом. Вместе мы подцепили доску, которая поддалась с сухим хрустом. Под ней скрывался небольшой металлический ящик. Внутри лежали стопки пожелтевших писем и старый диктофон.

— Тридцать лет, — Давид провел пальцами по крышке ящика. — Ковальский думал, что уничтожил всё. Он не знал, что мой отец был параноиком похлеще меня.

Он включил диктофон. Сквозь треск и шум времени раздался спокойный мужской голос. Он рассказывал о предательстве, о том, как Степан подделывал подписи, как планировал поджог склада. Это была не просто запись — это была исповедь приговоренного.

— Теперь это пойдет в прокуратуру? — спросила я, глядя на Давида.

— Нет, — он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела не жажду мести, а странное умиротворение. — Ковальский уже гниет в камере. Его имя стерто. Эти записи… они нужны были мне, чтобы я помнил, ради чего я стал тем, кем стал. А теперь…

Он достал зажигалку и поднес пламя к углу одного из писем. Огонь жадно слизнул бумагу.

— Давид! — я невольно вскрикнула.

— Лика, это — черновик, — он бросил горящее письмо в старую пепельницу на столе. — Он окончен. Я не хочу тащить эти призраки в нашу жизнь. У Алмазовой не должно быть свекрови-тени и свекра-мстителя. У неё должен быть муж, который смотрит вперед, а не в щели под полом.

Мы стояли и смотрели, как тридцать лет ненависти превращаются в серый пепел. В этот момент я поняла, что Давид только что совершил свое самое сложное убийство — он убил в себе жертву.

— Пойдем отсюда, — он обнял меня за талию. — Здесь слишком много прошлого. А у меня дома кот не кормлен и жена в недостаточно коротком платье.

Когда мы вышли из подъезда, я почувствовала, что воздух стал чище. Мы сели в машину, и на этот раз Артем взял курс на наш пентхаус.

Дома нас ждал Гитлер, который за время нашего отсутствия успел организовать «сопротивление» в лице Семена — тот кормил кота креветками прямо с рук, виновато глядя в пол.

— Семен, я тебя уволю, — беззлобно проворчал Давид, проходя в гостиную и сбрасывая пиджак. — Или назначу личным атташе этого шерстяного монстра.

Я прошла к окну. Вечерний город сиял огнями. Это был мой город. Наш город. Мы вычистили его от Грозы, от Ковальского, от призраков прошлого.

Давид подошел сзади, обнимая меня и утыкаясь носом в шею.

— Знаешь, что я сейчас подумал?

— О чем?

— Что завтра я всё-таки куплю тебе то рекламное агентство. Назовем его «Red Dress». Будешь рисовать баннеры, от которых у людей будут лопаться глаза. А я буду твоим самым капризным заказчиком.

— Опять будешь присылать правки матом?

— Только в особо запущенных случаях, — он рассмеялся и развернул меня к себе. — Лика, спасибо.

— За что?

— За то, что не удалила то сообщение.

Я притянула его для поцелуя, чувствуя, как перстень с черным алмазом холодит его кожу. Наша тридцать третья глава была о прощании. Но это было самое радостное прощание в мире.

— Алмазов?

— Да?

— Розовые тапочки на месте. Я проверила.

— Блядь… — выдохнул он, но в его глазах светилось счастье.

Глава 34

Глава 34

Утро в пентхаусе началось не с привычного запаха опасности, а с аромата свежего глянца и типографской краски. Давид, как и обещал, не стал размениваться на букеты и конфеты. На моем завтраке, прямо между чашкой кофе и недовольной мордой Гитлера, лежал тяжелый конверт с золотым тиснением.

— Что это, Алмазов? Очередной акт о капитуляции твоих конкурентов? — я прикусила круассан, кивнув на документы.

Давид, одетый в домашние брюки и — о боги! — те самые розовые тапочки (правда, он надевал их только тогда, когда в радиусе километра не было охраны), лениво листал финансовый отчет.

— Это твоё «долго и счастливо», кнопка. Документы на право собственности здания на Набережной. Теперь рекламное агентство «Red Dress» — официально зарегистрированная реальность. И твой первый заказ уже ждет в кабинете.

Я замерла, едва не выронив выпечку.

— Ты серьезно? Ты действительно купил мне целое здание?

— Я не люблю, когда мои женщины занимаются ерундой в чужих офисах. Теперь ты сама будешь решать, чьи пельмени достойны баннера, а чьи — забвения. И да, я назначил Семена твоим начальником службы безопасности. Попробуй только опоздать на дедлайн — он доложит мне по всей форме.

Я вскочила и обняла его, едва не перевернув кофейник.

— Ты маньяк, Давид. Абсолютный, неисправимый маньяк.

— Я просто инвестор, Анжелика. Вкладываюсь в самые рискованные активы. А твой характер — это риск похлеще игры на бирже.

Через два часа я уже стояла в своем новом офисе. Стеклянные стены, минимализм, запах новой мебели и панорамный вид на реку — ту самую, которая когда-то едва не стала нашей могилой. Теперь она была просто частью пейзажа.

— Анжелика Сергеевна, — Семен, выглядящий в деловом костюме на три размера внушительнее любого креативного директора, постучал в дверь. — К вам первый клиент. Сказал, что у него «очень горящее предложение».

Я выпрямилась, поправляя воротник шелковой блузки. Разумеется, алой.

— Проси.

В кабинет вошел Давид. Он выглядел безупречно — дорогой костюм, стальной взгляд, никакой трости. Только легкая хромота выдавала в нем человека, пережившего джунгли.

— И что же хочет такой солидный господин от скромного агентства? — я присела в свое кресло, стараясь не рассмеяться.

— Господин хочет ребрендинг, — Давид положил на мой стол папку. — Моя компания выходит на международный рынок. Нам нужно новое лицо. Что-то, что говорит о силе, надежности и… — он сделал паузу, подходя к окну, — и о том, что за этим фасадом скрывается кто-то, кто умеет любить.

Я открыла папку. Внутри были наброски логотипа — стилизованный алмаз, обвитый тонкой лентой, напоминающей шлейф платья.

— Это очень… лично, Давид Александрович, — я встала и подошла к нему. — Но боюсь, мои услуги стоят дорого.

— Я готов платить, — он развернул меня к себе, обхватывая за талию. — Любая цена. Хочешь, я куплю тебе тот розовый вертолет, о котором ты заикнулась вчера?

— Нет. Я хочу, чтобы ты сегодня вечером пришел домой вовремя. Без звонков от Назарова, без отчетов о зачистках и без оружия под подушкой.

Давид вздохнул, и в его глазах промелькнула тень той самой усталости, которую он так тщательно скрывал от всего мира.

— Это самая сложная цена, Лика. Но ради тебя я готов попробовать стать «скучным бизнесменом». Хотя бы до полуночи.

Весь день я провела в работе. Это было странное, почти забытое чувство — творить, когда тебе не нужно оглядываться на наличие бронежилета. Но Семен, стоящий у двери, напоминал: наш мир всё еще хрупок.

Вечером, когда мы вернулись в пентхаус, Давид сдержал слово. Телефон был оставлен в прихожей. Назаров был отправлен в отпуск (судя по его лицу, он собирался провести его в глубоком сне).

Мы ужинали на террасе. Гитлер пытался поймать отражение луны в бассейне, а город внизу переливался огнями, признавая нашу власть.

— Знаешь, — я посмотрела на Давида, который лениво потягивал виски. — Я сегодня смотрела старые сообщения. Те самые.

— И? Снова хочешь отправить мне свой вид сзади, чтобы проверить мою реакцию?

— Моя реакция теперь всегда рядом со мной, — я улыбнулась. — Я просто подумала: а что, если бы я не ошиблась? Если бы я отправила это фото Диане?

Давид поставил бокал и внимательно посмотрел на меня.

— Ты бы сейчас рисовала баннеры для стоматологии, вышла бы замуж за какого-нибудь менеджера среднего звена и раз в год летала бы в Турцию. Тебе было бы спокойно, Лика. Но ты бы никогда не узнала, каково это — когда ради тебя переворачивают мир.

— Ты прав, — я придвинулась ближе к нему. — Покой — это скучно. Я выбираю наш хаос.

В этот момент зазвонил мой новый телефон. Номер был скрыт.

Я посмотрела на Давида. Он напрягся, рука инстинктивно дернулась к месту, где обычно была кобура.

— Бери, — коротко бросил он.

Я нажала на прием.

— Алло?

— Анжелика? — голос в трубке был тихим, дрожащим. — Это Диана… Пожалуйста, не бросай трубку. Мне… мне нужна помощь. Ковальский… он оставил «наследство». И оно ищет тебя.

Я медленно опустила телефон. Давид уже стоял рядом, его лицо превратилось в каменную маску.

— Что она сказала?