— Илюх, ты не борщенул?

— В этом мире, Томас, каждый должен знать своё место, она — помоечница и побирушка, ты — человек.

Дверь подъезда захлопывается, а я начинаю рыдать в голос. Ненавижу себя! Ведро это ненавижу! Вставать ни свет ни заря ненавижу!

Домываю подъезд и бегу домой. Я словно в грязи вся. Не ожидала от него. От кого угодно ожидала, но не от него.

Помоечница! Вещи на мне грязные, так и хочется их стащить. Они испачканы его словами, а что, если и мама его так говорит, когда отдает их мне.

Дома собираю брата в сад, он упрямится, вредничает, как всегда, крутит у меня перед глазами какой-то дребеденью.

— Мам! У Мишки снова новая игрушка?

— Новая, новая! Бе-бе-бе! — дразнится брат.

— Ну новая и что, — потягиваясь, выходит из комнаты мама.

— Он же сломает в садике!

— Тебе- то что, пусть ломает, да, сын! — поддерживает его мой отчим, Игорь Владимирович.

— Она же дорогая!

— А ты чужие деньги не считай, свои зарабатывай! — ржёт он, почасывая свой живот.

Мне в этот момент становится еще хуже, не обидно, больно.

— А это чего за тюк? — кивает мама в сторону сумки с вещами. Это вещи мамы Ильи, я не могу больше их носить, пришла сегодня, собрала все, сейчас выкину.

— Я не хочу больше в этом ходить.

— Чего? — вытаращивает мама глаза, — Уж не разбежаться ли мне в магазин? Ты цены видела? Ты к папашке своему съезди, пусть денежку тебе пришлёт, на одежду!

— Мама! — реву, — Меня все дразнят и обзывают!

— Настька! — на шум выходит бабушка, — Не ори на мать! Ей и так тяжко! Тянет тебя столько лет, дармоедку! Дразнят ее, подумаешь! Шла бы работать, вон люди, деньги лопатами гребут, сами себе на жизнь зарабатывают.

— Так я работаю!