И пусть все вокруг казалось зыбким и тревожным — сегодня все было под контролем. Почти.

Вечер начал стягиваться в окна, как старая шаль — туго, с запахом дыма и сырого камня. Бар наполнялся звуками: гул голосов, позвякивание стаканов, глухие шаги на деревянном полу. Все шло так, как и должно. Без неожиданностей. Почти.

Данте что-то обсуждал с поставщиком вина в задней комнате, Анжела вернулась за стойку. Она уже почти позволила себе почувствовать облегчение, как в дверях показался человек, который сбил дыхание одним лишь присутствием.

Он не сделал ничего пугающего — наоборот, вошел медленно, будто впервые оказался в подобном месте. Высокий, с длинным лицом и глазами цвета ржавчины. Слишком хорош в костюме, чтобы быть случайным прохожим. Слишком спокоен, чтобы быть клиентом.

Анжела ощутила, как в ее теле все замерло. Она знала это лицо. Видела его — мельком, на одном из фото, которое как-то попало к Данте. Один из «разговаривающих», людей, которых обычно не приглашают в бары. Только если ты кому-то задолжал. Или если тебя хотят предупредить.

— Buonasera, — сказал он мягко, проходя внутрь.

Анжела кивнула, заставляя себя не показывать ни тени волнения.— Что будете заказывать?

— Ничего. Пока.Он обвел бар оценивающим взглядом, как будто проверяя прочность стен.— Я просто хотел посмотреть на то, о чем столько говорят.

Он подошел ближе, наклонился и прошептал, будто старому другу:

— Вы хорошо держитесь. Сложно, когда за спиной трупы, да?

Анжела почувствовала, как губы сами растягиваются в легкой, почти вежливой улыбке.— А вы всегда говорите комплименты таким тоном?

Он не ответил. Только сделал шаг назад и повернулся к выходу.— Передайте Данте Карезе, что на улицах снова кто-то шепчет. Кто-то, кому не понравилось, что он пережил зиму. И что его женщина слишком красиво улыбается чужим людям.

Дверь за ним закрылась беззвучно.

Когда Данте вышел из задней комнаты, Анжела стояла все там же, глядя в пустую точку в зеркале над стойкой. Он сразу понял, что-то произошло.

— Кто это был?

— Кто-то, кто помнит слишком много, — тихо ответила она.— И кому, кажется, очень не нравится, что мы все еще живы.

Глава 8. Роза в бокале абсента

Глава 8. Роза в бокале абсента

Нью-Йорк, Фронт-стрит. Июль 1924 года

Квартира на Фронт-стрит была полна тишины, но это была не уютная, приглушенная тишина дома. Это была тишина, в которой слышно, как тикают внутренние часы — и у каждого они шли с разной скоростью.

Анжела сидела у окна, завернувшись в плед, словно в кокон. На коленях — чашка с чем-то горячим и горьким, не совсем кофе. Данте стоял за ее спиной, опершись ладонями о подоконник, и молча смотрел на воду — на ее вязкую темноту, в которой отражались обрывки света с далеких паромов.

— Мы на краю, — сказал он наконец.

Анжела не обернулась.— Мы давно на краю. Просто раньше дул попутный ветер.

Он тихо усмехнулся.— Это был шторм.

Она слегка пожала плечами, как будто признавая: возможно.— Скажи честно, Данте. Сколько у нас времени, пока все это не начнет рассыпаться?

Он сел на подлокотник кресла рядом и вздохнул, как человек, который не хочет говорить, но не может молчать.— Недели. Может, месяц. Люди беспокойны. Конкуренты злятся. Ты чувствуешь это?

Анжела кивнула.— Да. Слишком много тихих разговоров. Слишком много глаз, которые раньше смотрели в пол.

Она отставила чашку и повернулась к нему. Лицо в полумраке казалось строже, чем обычно. Уязвимость делала ее только сильнее.

— Ты бы ушел? — спросила она. — Если бы мог?

Данте не ответил сразу. Он провел пальцами по ее щеке, как будто проверяя, действительно ли она рядом.— Если бы я ушел, все бы посыпалось. Вокруг — псы. Они бы растерзали все, что осталось от нас с тобой. От Альдо. От этого города, каким мы его знаем.

— А если не уйдем — растерзают нас, — тихо заметила она.— Тогда мы хотя бы выберем, как.

Они замолчали, и на какое-то мгновение казалось, что все действительно можно удержать. Что можно просто остаться вот так — у воды, в этом странном коконе из табачного дыма, света с парома и горького недопитого кофе.

Но из-за стены донесся какой-то стук, слишком громкий, чтобы быть случайным. Анжела вздрогнула.

— Это просто Джино роняет что-нибудь, — сказал Данте, но уже тянулся к кобуре под пиджаком.

Анжела встала.— Скажи мне только одно, Данте. Мы еще что-то строим? Или просто удерживаем то, что осталось?

Он посмотрел на нее с долгой, невыносимо нежной грустью.— Если ты рядом — мы строим.

Нью-Йорк, Малберри-стрит. Июль 1924 года

Они спустились в бар чуть позже обычного — вечер был влажным и с пригорькой тумана, как и большинство зимних вечеров у воды. Внутри пахло лакрицей, дымом и разлитым вином. Мужчины играли в карты за дальним столом, кто-то щелкал зажигалкой. Все казалось спокойным, но под поверхностью дрожала тонкая нить тревоги.

Анжела как раз заносила ящик с бутылками в кладовую, когда услышала:— Синьора Россо… можно вас на минутку?

Она обернулась. Это был Джино, мальчишка с бегущими глазами, который обычно помогал на кухне.

— Что случилось? — спросила она, вытирая руки.

Он понизил голос:— Это… я не хотел лезть, синьора. Но… я слышал разговор. Вчера. У госпожи Луизы.

Имя ударило, как пощечина. Луиза. Их соседка, подруга семьи. Та, что приносила суп, когда Лоретта болела. Та, что держала за руку Анжелу после похорон Альдо и обещала помочь всем, чем сможет.

— Что именно ты слышал?

— Она говорила с кем-то. Мужчиной в плаще. Я не видел лица, но он был не из квартала. Говорили… о вас. О Данте. Что он — опасный человек. Что полиция заинтересована. И что вы — «‎ключ».

Анжела замерла.— Ты уверен?

— Слишком уверен, синьора. Она дала ему какие-то бумаги. И сказала: «‎Я не позволю ей потопить все, во что верил Альдо».

Анжела молча кивнула и вышла на улицу.

***

Луиза жила через три двери от них, в квартире с резным балконом и вечно пахнущей лавандой лестницей. Она открыла быстро, будто ждала.

— Анжела…

— Ты сдала нас, — сказала та без прелюдий.

— Я защитила тебя.

— Нет. Ты предала. И не меня — моих детей.

Луиза побледнела.— Я пыталась… понять. Простить. Но ты не та, кем была. Ты с ним, с этим Данте… Ты не видишь, во что ты превращаешься?

— Я вижу слишком ясно, — голос Анжелы дрожал, но не ломался. — Я вижу город, где дети умирают с голоду, если ты не держишь винтовку за спиной. Я вижу мужчин, что обнимают, а потом продают тебя за галлон спирта. Я делаю все, чтобы Вивиан и Лоретта жили. Если это цена — я ее плачу.

— Это не ты! Альдо не хотел бы…

— Альдо умер, Луиза! И он не воскреснет от твоих доносов.

Они молчали. Обе — женщины с разными мирами внутри.

— Уходи, — сказала Луиза наконец. — Пока еще можешь.

Анжела посмотрела ей в глаза — в этих глазах не было зла, только страх.— Я больше не ухожу, Луиза. Никуда.

Дом встречал ее полумраком, запахом молока и легким детским смехом, доносившимся из комнаты. Анжела закрыла за собой дверь, сняла перчатки и на мгновение замерла в прихожей, прислушиваясь к этим звукам жизни. Жизни, которую она, несмотря ни на что, все-таки сумела сохранить.

— Синьора, вы уже вернулись? — выглянула из детской гувернантка, молчаливая полька по имени Марта, которую ей порекомендовали через приход. Девушка была скромной, но ответственной и с детьми ладила — и этого Анжеле хватало.

— Идите домой, Марта. Уже поздно. Спасибо, что остались подольше.

— Девочки были золотыми. Только немного капризничали перед сном. Но все хорошо.

— Я посижу с ними. Доброй ночи.

Марта кивнула и тихо ушла, оставив за собой запах дешевого мыла и мягкий шорох шерстяной шали. Анжела прошла в комнату, где у старой печки, освещенной только одной лампой, Вивиан и Лоретта устроились на полу с книжкой и плюшевым мишкой.

— Мамма! — закричала Вивиан, бросаясь ей на шею.

Лоретта, чуть медленнее, но тоже расплылась в улыбке. Анжела присела и заключила обеих в объятия, крепко, всем телом, как будто могла передать этой близостью все: защиту, любовь, веру.

— А что у нас тут за вечерняя история? — прошептала она.

— Про русалку! — прокричала Вивиан. — Она плывет по морю и ищет дом!

Анжела улыбнулась.— Тогда давайте вместе поужинаем, а потом дочитаем до конца. Сегодня… у нас праздник.

— Какой? — Лоретта моргнула, обняв свою куклу.

— Сегодня мамма дома. И может остаться с вами хоть всю ночь.

Девочки завизжали от радости, и пока Анжела накрывала простой ужин — хлеб, оливки, сыр и немного вареной фасоли — в ней что-то наконец-то оттаяло. Никаких роскошеств. Никакого веселья снаружи. Но у нее были средства, чтобы поставить еду на стол. Теплый дом. Безопасность — хоть и хрупкая, как стекло.

И это уже было счастьем.

Она смотрела на дочерей, как они едят и спорят, кому достанется последняя маслина, и думала: если за это пришлось заключить сделку с дьяволом — значит, дьявол тоже может быть женщиной.

Когда все было убрано и на столе осталась только лампа с масляным светом, Анжела помогла девочкам забраться в постель. Лоретта свернулась клубочком, зажав в ладошке мягкую лапку игрушечного мишки. Вивиан еще шептала что-то во сне — про море, про дом, про русалку.

Анжела села рядом, на край кровати, обняв колени руками. Она смотрела на них долго, пока дыхание дочерей не стало ровным и глубоким. Их лица были почти одинаковыми во сне — мягкие черты, чуть приоткрытые губы, густые ресницы. И в то же время — такие разные.