За стойкой регистрации сидела молодая женщина в белом халате с бейджем «Нина Р». Она улыбнулась профессионально, но не холодно.

— Доброе утро. Чем могу помочь?

— Я записана на визит к Вивиан ДеСантис. Я… ее двоюродная внучка. Эмилия.

Нина кивнула, заглянула в экран монитора и тут же поднялась:

— Одну минуту. Я попрошу врача подойти — миссис ДеСантис сейчас в сознании, но бывают дни, когда ей тяжело долго разговаривать.

Эмми вежливо кивнула. Пока она ждала, взгляд ее скользил по комнате ожидания: мягкие кресла, телевизор без звука — на экране шел дневной повтор какого-то ситкома. На подоконнике — искусственные цветы и несколько выцветших рождественских открыток. В углу пожилая женщина в кресле-качалке медленно вязала что-то фиолетовое. Ее пальцы двигались неторопливо, почти ритуально.

— Мисс ДеСантис?

Эмми обернулась. Перед ней стоял высокий мужчина в сером медицинском халате. На его бейдже она прочитала: «Доктор Леон Джейкобс». Голос у него был мягкий, чуть хрипловатый.

— Она может вас принять. Но, пожалуйста, не утомляйте ее. Последние пару дней были лучше, но ей уже больше ста лет — это не шутка.

— Конечно. Я просто хотела немного поговорить. Без тяжелых тем.

Они пошли по длинному коридору. Стены были украшены старыми черно-белыми фотографиями Нью-Йорка середины прошлого века, в деревянных рамках. Мимо проносились приоткрытые двери: приглушенный свет, запах ментола, звуки радио, чьи-то негромкие голоса.

— Вы часто ее навещаете? — спросил доктор, стараясь не показаться назойливым.

— Нет, — честно призналась Эмми. — Мы не были особенно близки. Я внучка ее брата, Джо. Но у нас в семье… мы просто относимся друг к другу по-доброму. Мы итальянцы, — она слабо улыбнулась. — Даже если редко видимся, это ничего не меняет.

— Это видно, — кивнул доктор. — Она не всех пускает. Но вас… она ждала. Сказала: «Если приедет Эмми — впустите. У нее будут вопросы».

Они остановились у двери с табличкой: «В. ДеСантис, палата 214». Доктор мягко постучал, подождал, потом приоткрыл дверь.

— Удачи, — сказал он и исчез в коридоре.

Эмми сделала глубокий вдох и шагнула внутрь.

Комната была маленькой, но светлой: широкое окно выходило на внутренний двор с замерзшими клумбами и одной упрямой сосной. На подоконнике — керамическая статуэтка ангела, пара книг с толстыми закладками и фотография в серебряной рамке: трое детей на пляже, черно-белая, с застывшими улыбками и тенью большого зонта над ними.

Вивиан ДеСантис сидела в кресле у окна, укрытая шерстяным пледом. Лицо — тонкое, с почти прозрачной кожей и редкими серебристыми волосами, аккуратно собранными в пучок. Глаза — поразительно живые, чуть выцветшие, но цепкие, будто время там остановилось.

Она повернула голову и посмотрела на Эмми. Долго, внимательно. Потом кивнула.

— Ты похожа на Анжелу, — тихо сказала она. Голос у нее был хрипловатым, но ясным.

Эмми подошла ближе, села на стул напротив.

— Вы помните ее?

— Как можно забыть свою мать? — Вивиан чуть улыбнулась. — Но я ее помню не как взрослую женщину… а как запах кофе утром. Как руки, пахнущие хлебом. Как волосы, которые она иногда завязывала мне бантом, когда у нас было хорошее настроение. Мы тогда жили на Малберри-стрит. Бар был внизу.

Эмми сглотнула. Молчала.

— А ты — Джо? — Вивиан прищурилась. — Нет. Джо был мой младший брат. Значит… ты его внучка. Правильно?

— Да. Я Эмилия. Эмми. Мы виделись, когда я была маленькой. Но тогда я не знала… ничего.

— Никто не знал. — Вивиан откинулась на спинку кресла. — Точнее, знали, но молчали. Так было безопаснее. После маминой смерти папа настоял, чтобы мы взяли ее девичью фамилию. Он сказал: «Теперь вы ДеСантис. Иначе вас найдут». Он не бросал нас, Эмилия. Он сделал все, чтобы нас защитить.

— Вы говорите… про Данте?

Вивиан кивнула, прикрыв глаза.

— Для меня он был отцом. Я звала его так с детства. Он был строгим. Немногословным. Но он нас любил. Всех троих. Даже Лоретту, хотя… — она запнулась, — она ушла раньше.

— Я знаю, — тихо сказала Эмми. — Я читала.

Вивиан открыла глаза, словно заново присмотрелась к девушке.

— И ты ищешь. Зачем?

Эмми подумала. Потом сказала просто:

— Чтобы понять, кем мы были. Чтобы вернуть имена. И, может быть, — себя.

Старушка кивнула. Потом медленно потянулась к ящику прикроватной тумбочки. Движения были осторожными, но точными. Она достала небольшой сверток, перевязанный старой лентой, и брошь — простую, с темным камнем, немного потертую.

— Это… все, что у меня осталось. Один из маминых дневников. Другой — у Джо, ты, наверное, уже его видела. А еще один был у Лоретты. После войны я его больше не видела. Возможно, где-то в ящиках, у чужих людей… После ее смерти многие ее вещи забрали, — она покачала головой. — Но этот я берегла. И брошь. Она носила ее, когда приходили важные гости. И она оставила ее для будущего. Ты — ее будущее.

Эмми осторожно приняла вещи. Дневник был старый, с обложкой, потрескавшейся по краям, но аккуратно переплетенный. На первой странице — тонкий, четкий почерк: Анжела Р. Тот самый, который она могла узнать уже по любой записи.

— Спасибо. Я… не знаю, как сказать…

— Просто скажи, что запомнишь, — сказала Вивиан. — Маму. Данте. Нас. Не для книжки, не для газеты. А для себя.

Эмми наклонилась и осторожно коснулась ее руки. Она была сухой, прохладной, как старый пергамент.

— Я запомню. Обещаю.

Они сидели в тишине. В коридоре звякнула тележка, кто-то засмеялся, телевизор в соседней комнате что-то приглушенно вещал. Но здесь, в этой комнате, казалось, остановилось время.

***

Снег шел мелкий, будто просеянный сквозь сито, и садился на плечи Эмми, пока она шла к дому. На этот раз она не спешила, будто боялась, что с каждым шагом уходит от чего-то хрупкого и важного. Дневник Анжелы она несла в сумке, прижав к боку, как нечто живое. Внутри все было странно тихо. Даже мысли будто бы расступились, оставив ей эту прогулку наедине с тяжестью, которую не объяснить словами.

Квартира встретила ее тишиной и знакомым теплом. Она сняла пальто, разулась, потом прошла на кухню, налила себе воды, но так и не сделала ни глотка. Только стояла, глядя в окно, где на стекле медленно таяли снежинки.

Спустя несколько минут она поднялась в свой кабинет, сняла с плеча сумку, медленно открыла ее — и выложила на стол дневник и брошь. В свете лампы темный камень на украшении блеснул почти зловеще. Но сам предмет — был простым, даже скромным. Наверное, как и сама Анжела, подумала Эмми.

Она села. Протянула руку к дневнику. Ее пальцы коснулись обложки, шероховатой, с небольшим надрывом у корешка. Она провела по ней ладонью, как будто хотела разбудить память, но так и не решилась открыть.

Внутри что-то дрогнуло. Глубоко, тихо. Страх?

Нет, не страх. Почти… священный трепет.

Как будто она собиралась не просто прочитать чьи-то мысли, а войти в чужую жизнь, в самое сокровенное. И если она это сделает — уже не сможет отвернуться. Уже будет знать.

Она убрала руку. Села прямо. Потом снова наклонилась. Но не открыла.

Просто сидела и смотрела на дневник, будто на человека, которого не видела всю жизнь и только что нашла.

— Я еще не готова, — шепнула она.

За окном все так же падал снег. А в комнате, на рабочем столе, лежали история и тайна, к которым Эмми прикоснулась слишком близко.

Она долго сидела в тишине, пока не поняла: одна — она это не осилит.

Пальцы нащупали телефон, взгляд остановился на единственном имени, которое хотелось набрать. Она не колебалась. Просто нажала вызов.

— Эмми? — Лукас ответил быстро, как будто ждал.

— Привет, — сказала она. Слишком бодро. Слишком небрежно. — Как там твоя книжка про бандитов и сокровища?

— Углубился в восьмидесятые. Все еще не понимаю, как ты смогла увязать мафию с табачными монополиями.

Она усмехнулась — легко, но устало.

— Интуиция. Или фамилия. Не знаю. Слушай... — Она замолчала, потом выдохнула. — Я сегодня была у Вивиан. Старшей сестры моего деда.

— Она смогла с тобой поговорить?

— Смогла. И... передала мне дневник Анжелы. И одну брошь. Больше ничего не сохранилось.

На том конце повисло молчание. Лукас знал, что это значит.

— Ты уже читала? — спросил он.

— Нет. Не могу. Я просто... — Она замялась, и голос стал тише: — Я хочу открыть его, но не одна.

Пауза.

— Я могу быть у тебя через двадцать минут, — сказал он.

Она снова улыбнулась — на этот раз искренне, с теплом.

— У тебя хороший тайминг, мистер Блэквелл.

— У тебя — хороший инстинкт, мисс ДеСантис.

Связь оборвалась, но комната больше не казалась такой темной.

Эмми посмотрела на дневник. Он все еще был закрыт. И вдруг ей стало чуть легче — как будто она знала, что теперь сможет.

Ровно через двадцать минут в дверь постучали. Эмми уже ждала, сидя на диване, в который раз вертя дневник в руках, но не открывая. Когда Лукас вошел, она кивнула ему в знак приветствия, но не встала. Он замедлил шаг, остановился у двери в комнату, оглядел комнату, словно проверяя, в каком состоянии ее мысли.

— Это не только для нас, — сказала она, также, не вставая. Голос был тихим, почти неразборчивым. — Это для всех нас. Для всего, что мы когда-то были, или могли бы быть.

Лукас, не сказав ни слова, прошел к дивану и сел рядом. Взгляд его скользнул по комнате, потом вернулся к Эмми. Он заметил ее нервное движение с дневником в руках и знал, что она ждала именно этого момента — того, чтобы разделить его с ним.