***

Весна пахла пылью и солью. Воздух был теплый, но тени становились длиннее — даже днем.

Анжела сидела за кухонным столом, медленно крутила в пальцах вилку. Ее чашка давно остыла. Данте стоял у окна, глядя на улицу. Они говорили шепотом — не потому что кто-то мог услышать, а потому что вслух все это звучало слишком реально.

— Сначала на пароме, — тихо произнес он, не оборачиваясь. — Потом — через Джерси. Там пересажусь, дальше — поезд. Если все пойдет гладко, через три дня я буду вне зоны досягаемости.

Анжела кивнула.

— И сколько ты будешь там? — ее голос дрогнул.

— Сколько нужно. Пока не остынет. Пока я не пойму, кто именно за этим стоит. Обещаю, я не буду рисковать.

Она опустила голову.

— Хорошо. А если они пойдут за мной?

— Не пойдут, — ответил Данте уверенно. — Ты давно ни при чем. Ни имени, ни следа. Ты просто мать троих детей. Ты — ничья цель.

Она хмыкнула.

— Я твоя цель.

Он подошел, опустился на колени перед ней, взял ее руки.

— Ты — мой дом.

Молчание. Лишь стук часов на стене.

— Я отправлю детей на ферму, — проговорила она, все еще глядя в стол. — Через пару дней. Скажу, что воздух нужен. Что мама устала. Они поверят. Не будут задавать вопросов. Вивиан поможет Лоретте, Джо, как всегда, будет проситься ко мне.

Она с трудом сглотнула, и Данте перехватил ее речь:

— Я все оставлю тебе: ключи, бумаги, контакты. Только не жди писем. Ни звонков. Ничего, пока я не скажу, что можно.

Она подняла взгляд. В ее глазах — борьба: между силой и страхом, между женой и матерью.

— Если ты не скажешь?

Он долго смотрел на нее. Потом прошептал:

— Тогда ты уезжаешь с ними. Все готово?

Она кивнула.

— Почти. Несколько дней — и все будет на местах. Рабочие дела прикрою. Деньги соберу. Документы — в порядке.

Он притянул ее к себе. Обнял крепко, но мягко, как будто знал: отпустит — и не вернет.

— Мы справимся, Анжела.

— Я знаю, — сказала она. И добавила еле слышно: — Но боюсь, что каждая встреча — последняя.

Он поцеловал ее в висок.

— Пусть не будет последней эта.

***

Утро было ясным, как стекло, но внутри все ломалось, скрипело, трещало — как лед весной.

Анжела помогала Вивиан застегнуть пальто. Девочка нервничала: то поправляла тонкий шарф, то теребила пуговицы. Лоретта молча держала в руках чемоданчик Джо, пока тот сидел на ступеньках, сонный, с разлепленными глазами и мятой игрушкой в руках. Он сосал угол одеяла и, кажется, уже чувствовал, что-то не так. Обычно мама не такая тихая.

— Вы приедете позже? — спросила Лоретта, глядя на Анжелу с тем взрослым выражением лица, которое она перенимала в минуты тревоги.

— Конечно, милая, — улыбнулась Анжела, стараясь держать голос ровным. — Через пару недель, не больше. Мы просто... уладим дела.

— У вас опять проблемы? — вмешалась Вивиан, и Анжела резко посмотрела на нее. Девочка замолчала.

— Просто нужно время, — мягко сказала мать. — И вы должны побыть на свежем воздухе, хорошо? Ферма, весна, ваша любимая тетя — что может быть лучше?

Данте вышел из спальни. Он был в пальто и шляпе, небритый, с тенями под глазами. Подошел к детям, опустился перед Джо.

— Слушайся сестричек, ладно? — сказал он. — Маме нужно, чтобы ты был смелым.

Малыш не ответил — только кивнул и прижался к его груди. Данте на мгновение зажмурился, вдыхая запах ребенка, храня его как последнее дыхание перед прыжком в воду. Потом отпустил.

Он поцеловал Вивиан в лоб, крепко обнял Лоретту.

— Не забывайте, что вы — мое сердце, — сказал он. — Вы — наша надежда.

Анжела помогла им выйти, передала чемоданы гувернантке и Лауре, которые забирали их, подарила каждому по поцелую, так, словно это обычный день. Обычная дорога.

— Мы скоро приедем, — еще раз повторила она, прежде чем захлопнуть за ними дверь.

Только когда шаги детей стихли внизу, она прижалась лбом к двери.

Данте стоял рядом, не касаясь ее, просто молча. Потом прошептал:

— Все правильно.

Она кивнула, не оборачиваясь.

— Теперь все по-настоящему.

Квартира будто осиротела. Та же мебель, те же стены, но звук шагов теперь отдавался гулом, и воздух был слишком неподвижным. Слишком ровным. Ни звонкого смеха, ни топота босых пяток, ни случайного «‎мама!» из детской. Только приглушенное тиканье часов и хруст пола под ногами.

Анжела стояла у окна, словно чего-то высматривала. Но за стеклом была все та же улица — с машинами, газетчиками, дымом из труб. Все шло, как обычно. Только у них внутри все изменилось.

Данте подошел сзади, обнял ее за плечи. Не крепко, не утешающе — просто так, как нужно, чтобы сказать: я здесь, я с тобой. Его подбородок опустился ей на макушку, и он тихо выдохнул.

— Все будет хорошо, — сказал он, не как пустое обещание, а как твердое знание. — Мы с этим справимся. Мы уже справлялись.

Анжела кивнула, не сразу. Несколько секунд просто стояла, впитывая тепло его рук. Потом развернулась к нему, прижалась лбом к его груди.

— Я знаю, — прошептала она. — Но в этот раз все ощущается... иначе.

— Потому что теперь есть, что терять, — мягко ответил он. — Настоящее. Не просто бизнес. Не просто улицы. А жизнь.

Она подняла на него глаза. Глаза уставшие, полные тревоги, но — светлые.

— И ты уверен, что тебе не страшно?

Он усмехнулся одними губами. Пальцы скользнули по ее щеке, вдоль линии челюсти.

— Страшно было бы, если бы ты сказала, что остаешься одна навсегда.

Анжела чуть улыбнулась. Эта улыбка была не про радость — про силу. Про то, что они еще здесь.

— Тогда мы идем до конца, — сказала она.

— Вместе, — подтвердил он. — Но каждый — по своей линии. Как в шахматах. Проходим доску — и встречаемся в финале.

Глава 17. Дневник, написанный кровью

Глава 17. Дневник, написанный кровью

Нью-Йорк. Апрель 2024 года

Эмми получила очередной письмо от Элизы ранним утром, когда еще не успела допить кофе. В теме было всего два слова: «Это точно принадлежит вам». Внутри — короткое приветствие и вложение: скан нескольких страниц, исписанных аккуратным почерком, который она узнала с первого взгляда. Не могла не узнать.

— Это она, — сказала Эмми почти шепотом, показывая экран Лукасy. — Это Анжела.

Через несколько дней курьер привез сам дневник. Настоящий. Бумага хрупкая, страницы пожелтели, краска на обложке почти стерлась. Тонкая нить, прошивающая корешок, в одном месте лопнула, и часть страниц держалась на честном слове.

Лукас осторожно разложил его на столе в библиотеке, где они теперь проводили большую часть времени. Он смотрел на дневник, как на артефакт, как на свиток из другой эпохи, в котором скрыт ответ на вопрос, который они даже не успели полностью сформулировать.

— Это другой дневник, — заметила Эмми, пролистывая страницы. — Не такой, как первые два. Там были чужие истории. Здесь — только ее голос.

Он действительно звучал иначе. Ближе. Живее. И больнее. Неосознанно Эмилия начала читать с последних страниц:

«‎Если ты читаешь это, значит я выжила. Или значит, что я не выжила — и тогда ты держишь в руках единственное, что осталось от моей правды…»

Эмми замерла, потом перевела взгляд на Лукаса. Он не стал говорить ничего. Просто ждал. Она снова посмотрела вниз и продолжила читать.

«‎...Я писала, чтобы не сойти с ума. Чтобы не забыть, кем я была. Чтобы не позволить им украсть у меня все до последнего. В этом дневнике — не улицы и пули. Здесь — мой дом. Моя любовь. Моя кровь».

— Это не просто дневник, — сказала Эмми тихо. — Это… признание. Завещание.

— Это крик, — отозвался Лукас. — Слишком долгое молчание, прорвавшееся сквозь бумагу.

Они читали по очереди. Вслух и молча. Страницы вели их обратно — в 1928-й, в 1929-й и в более ранние года. В лето. В зиму. В дни и ночи, которые проживала Анжела. В последние дни, которые остались за кадром архивов, газет и даже памяти. Эмми узнавала подробности, которые невозможно было найти ни в одном источнике. Она видела, как Анжела принимала решения, которые стоили ей сна, а потом — жизни.

И чем дальше они читали, тем яснее становилось: все, что они знали раньше, — было лишь половиной истории.

Когда они перевернули еще несколько страниц, дневник внезапно изменил свою форму. Прежде всего, это были не просто записи о событиях — это были планы. Математика выживания. Тонкие, холодные расчеты, где каждая деталь могла значить жизнь или смерть.

Анжела рисовала карты на полях. Стрелки. Даты. Время. Планы на случай, если их схватят или если Данте не вернется. Письма, которые она должна была отправить, и фальшивые документы, которые она готовила.

«Я знаю, что мне нужно делать, чтобы спасти детей. Нужно уехать. Но я не могу отпустить его, и он не может оставить меня. Мы решаем это вместе, даже если об этом не знает никто».

Эти строки резко контрастировали с предыдущими. Здесь не было больше сомнений или размышлений о том, как пережить свою боль. Было только одно: они оба должны выжить, чтобы спасти друг друга. И ради этого нужно было пойти на все.

«Данте уедет первым. Он будет запутывать следы. Сначала на пароме, потом в другой город. Я останусь с детьми, но буду готова следовать за ним в любой момент. Мои шаги должны быть точными и быстрыми. Мы должны быть готовы к моменту, когда они придут. Я знаю, что он будет следить за мной. Я должна успеть сделать все, что нужно».

Эмми замолчала, не в силах двигаться дальше по страницам. Это была тактика. Они подготовились к худшему. Но потом записка на последней странице дневника заставила ее продолжить.