Сейчас все мои мысли заняты войной, которую развязал мой злейший конкурент против моей компании.
Давид Бессеребряников — этот арлекин российского бизнеса, как его любят называть за глаза журналисты и те, кто его хорошо знает.
Я его презираю и ненавижу.
Нарцисс, неуч, невежа и невежда. Десять лет назад купил себе статью и место в «Форбс». Тогда до миллиардера не дотянул, но вошёл в лигу «подающих надежды». Всё ещё подаёт.
Его компания «Сильвер» — наш главный конкурент.
Вопреки своей фамилии, он самый жадный мерзавец из всех, что я знаю.
Когда официанты приносят сдачу, то он всегда выгребает медную мелочь, приговаривая: «Копейка рубль бережёт».
Даже если платил не он.
На любых банкетах — требует положить с собой недопитый алкоголь и еду.
На женщин он тоже не тратится, придумал подлый трюк — заводит новую, молодую, матереющую, но ещё не опытную. «Дарит» ей свой «Бентли».
Признаётся в большой и чистой любви.
Бессеребряников обещает отписать виллу в Макао, иногда в Монако, иногда пентхаус в Эмиратах, показывает фотки, мол, ему нужен «нерезидент» для налоговых льгот.
Претендентка на заграничную недвижимость, как это заведено, старается изо всех сил.
Девчонка, не веря своему счастью, без памяти бросается в омут разврата. Первая неделя всегда самая страстная.
А потом он находит новую. Через недельку машину забирает, говорит, что пошутил. И всё по кругу.
Так что Арлекин знаменит своими приколами. Подлая сволочь.
Иногда мы пересекаемся на выставках и приёмах. Я тоже не ангел, но этот…
Если бы зрение могло убивать, я бы уже давно отправил этого человека на тот свет силой одного лишь взгляда.
Беру телефон. Проверяю почту. Первое письмо — отчёт о продажах.
— Минус восемнадцать процентов к прошлому отчётному периоду, — читаю вслух, — прекрасно. В ближайшее время всех пропесочу по пятое число.
Видимо, пока я летал в Сеул, команда решила, что мы переквалифицировались в благотворительный фонд.
Гоша вздыхает, будто понимает всю глубину трагедии с невыполнением плана продаж.
Второе письмо — от Пак Чжон Хо, вице-президента корейской «Daehan Group».
Высокий, что нетипично, подтянутый кореец лет пятидесяти с безупречными манерами, который почему-то очень любит моё общество.
Мне кажется, что я единственный из европейцев, к кому он относится с уважением.
Хрен знает почему.
Наверное, потому что я один из немногих, кто не лебезит перед ним, как все эти «господа хорошие»-европейцы.
Веду себя с Пак Чжон Хо вежливо, не пытаюсь слепо копировать корейские манеры и жесты.
На такое смешно смотреть со стороны. Кажется, корейцев такое поведение больше оскорбляет, чем радует.
Европейцы не понимают, как они нелепо выглядят с их вечными недопоклонами и фальшивыми улыбками.
А главное, что нас объединяет с Пак Чжон Хо — это аллергия на непунктуальность и разгильдяйство персонала.
Когда я впервые увидел, как этот опытный бизнес-вожак увольняет менеджера за опоздание на две минуты, понял — мы с ним одной крови.
Он ещё тот Акелла — всю свою волчью стаю держит в страхе.
В последнюю нашу встречу сообщил, что кто-то сливает данные конкурентам.
«Сильвер» пытается опередить нас. Пак Чжон Хо пожелал побыстрее провести расследование и разобраться.
В письме он повторяет просьбу.
Ну что ж, значит, сегодня будет не только разбор полётов по продажам, но и охота на крота.
Смотрю на часы. До совещания остаётся ровно столько времени, сколько нужно, чтобы допить кофе, одеться и потрепать Гошу по холке.
Пёс провожает меня до двери.
— Остаёшься за старшего, обувь не грызть! Девок не водить, водку не жрать, на постель не лазить!
Гоша смотрит мне в глаза, трижды лает.
— Вот так-то! Смотри мне.
Треплю его загривок.
Когда лифт доезжает до первого этажа, телефон вдруг вибрирует.
Сообщение с неизвестного номера:
«Мирон Максимович, обратите внимание на Семёнова из IT-отдела. Вчера вечером он ужинал с представителем конкурента в ресторане…».
Тыкаю в кнопку вызова, чтобы перезвонить и понять, кто прислал сообщение…
Глава 7
Глава 7
Кто там?
Меня выдёргивает из объятий сна настойчивый, злой звонок в дверь. Сердце ёкает и куда-то проваливается. Мама!
Я уже совсем забыла, что она обещала приехать! В голове перечисляю, что у меня не так: потоп, мебель на столе и диване, Пломбирчик? Нет, с этим джентльменом всё в порядке.
Он атлетически изящно вытянул ногу и драит свои шары до блеска, будто собирается ими играть в бильярд.
Я подскакиваю, на ходу пытаясь придать своему лицу и пижаме вид «я только что проснулась, но у меня всё в жизни идеально».
Резко открываю дверь, готовясь к материнскому «Я же говорила!» без приветствий и объятий.
Но на пороге стоит не мама. Стоит бабушка, которая проживает этажом ниже.
Та самая, что всегда ходит в панамке с ромашками и пушистом вязаном жакетике, словно только что сошла с открытки под названием «Нежный одуванчик».
Её седые кудряшки обрамляют морщинистое, всегда умиротворённое личико.
Я уже собираюсь облегчённо выдохнуть и спросить, что привело её ко мне в столь поздний час, наверно, шалит давление, а у неё закончился корвалол.
Но упираюсь в её жёсткий взгляд. Это не глаза «божьего одуванчика».
Похоже, что это глаза голодной тигрицы, у которой только что отобрали её законный кусок добычи.
— Что уставилась?! — её голос, обычно тихий и дрожащий, теперь режет воздух, как циркулярная пила, — ты в курсе, что ты меня затопила! По самое «нихочу»!
Я замираю с открытым ртом.
Тут она злобно сверкает глазёнками и делает жест ладонью, который, как бы сказать…
Жест используют головорезы колумбийских наркокартелей, когда объявляют своим врагам, что готовы их уничтожить — проводит указательным пальцем правой руки по горлу от уха до уха.
Может быть, она не это имеет в виду, подобный жест ещё означает «вот ты мне где, вот куда меня достала».
Почему-то вспоминается почивший террорист Басаев.
У бабушки внешность ангелочка, а голос и взгляд — выжившего из ума полевого командира.
— Зинаида Петровна, здравствуйте, — пытаюсь я вставить слово, — меня саму сверху затопили. Я… Я же ставила тазы! Ведро! Пыталась спасти ситуацию, уже вода не течёт, вот посмотрите…
Я отшагиваю в сторону, чтобы дать ей самой убедиться, что мы с ней «братья по несчастью».
— Какие тазы! — фыркает она, и её пушистый жакет вздымается от возмущения, — у меня вся кухня плавает. Кап-кап! Прямо на новую плитку «под мрамор»! Я её в прошлом году положила, за тридцать тысяч! Включая работу!
От былой няшности не остаётся и следа.
Передо мной стоит финансовый каратель. Образ плюшевой бабушки куда-то испарился.
Она выдерживает драматическую паузу, давая мне осознать всю тяжесть преступления — капли на мраморной плитке.
— Мой сын, он у меня юрист, между прочим! — продолжает она, сверля меня взглядом, — он говорит, ущерб надо оценивать. А пока — ты мне должна пятьдесят тысяч. За моральный вред и за промокание. Я ночью теперь не усну, у меня бессонница! А за потолок надо будет платить отдельно.
Так и эта туда же. Наверно, сейчас подумает и предложит скидку в пятьдесят процентов, как тот эвакуаторщик.
Я стою, смотрю на наглую бабку и понимаю, что мир сошёл с ума окончательно.
Сверху — такой же ледяной монстр, снизу — бабушка-минотавр, требующая контрибуции за воображаемые страдания.
Где же тот милый одуванчик, которому я по доброте душевной мерила давление и угощала чаем с малиновым пирожным.
Нет, с меня хватит.
— А знаете что, Зинаида Петровна?
— Что?
Мысленно посылаю её в преисподнюю, в баню, в Караганду, но сдерживаюсь и вежливо отвечаю:
— Приезжайте утром с сыном и управляющей компанией, моей вины тут нет. Будем вместе с соседом разбираться.
Бабка испепеляет меня адским взглядом, её требование выплатить пятьдесят тысяч не удовлетворено с первого раза, и она судорожно размышляет, что ещё может содрать с меня.
— Ну, хорошо. Тогда пять тысяч.
— Только после того, как управляющая компания составит акт, — выдаю ей самую милую улыбку, на которую способна.
Бабка вспыхивает пурпурным румянцем. Нельзя давать ей опомниться, иначе это может продолжиться до утра.
— Спокойной ночи, Зинаида Петровна, мне утром рано на работу, — вру я ей и не краснею.
Пока она гоняет мысли в своей голове, аккуратно закрываю дверь.
Прислушиваюсь, слышу удаляющееся ворчание. Слава Богу, пока отстала.
Только добираюсь до своего ложа, снова звонок.
Ну что ей ещё надо?
Но на этот раз повезло. Открываю — там мама.
На меня обрушивается шквал эмоций.
Мама, не снимая пальто, парит, как буревестник перед штормом, расхаживая то тут, то там по квартире.
— Ладочка, родная! Что случилось? Я ехала и места себе не находила! — Она хватает меня за плечи, впивается взглядом в мою мокрую пижаму, затем переводит его на вёдра, тазы и стулья на столе. Её лицо вытягивается, — ой, что это тут у тебя… Боже мой, затопили! Сверху, наверное? Ой, смотри, пол-паркета вздулось! Это же навсегда!