И вдруг останавливается. Я пошатываюсь, качаюсь на коленях. Не отводя взгляда, она берет меня за руки и подносит их к губам. Поцеловав обе ладони, кладет их себе на грудь:

— Прикоснись ко мне, Якоб!

Я обречен, кончен.

Груди у нее маленькие и округлые, словно лимоны. Я накрываю их ладонями и глажу большими пальцами, чувствуя, как напрягаются под хлопчатым платьем соски. Плотно прижавшись к ее губам, я провожу руками по талии, по бедрам…

Когда она расстегивает мне брюки и берет в руку его, я отшатываюсь.

— Пожалуйста, — задыхаясь, еле выговариваю я дрожащим голосом. — Пожалуйста. Пусти меня в себя.

Непонятно как мы оказываемся в постели. Войдя наконец в нее, я кричу.

Когда все заканчивается, я сворачиваюсь рядом с ней калачиком, и мы молча лежим до наступления темноты. Лишь тогда она начинает сбивчиво говорить. Скользит пальцами по моим щиколоткам, играет кончиками пальцев, и вот уже слова льются из нее сплошным потоком. От меня не требуется отвечать, да она и не оставляет места для ответов, так что я просто обнимаю ее и глажу по голове. Она говорит, как больно, горько и страшно ей пришлось за последние четыре года; как она училась быть женой человека, до того жестокого и непредсказуемого, что от одного его прикосновения у нее по коже бежали мурашки; как вплоть до недавнего времени думала, что наконец освоилась; и как мое появление заставило ее признать, что ничему-то она не научилась.

Она умолкает, а я продолжаю ласкать ее волосы, плечи, руки, бедра. И тут приходит моя очередь говорить. Я рассказываю о детстве, об абрикосовых рогаликах, которые пекла мама. О том, как подростком начал ходить с отцом на обходы и как гордился, когда поступил в Корнелл. Рассказываю о Корнелле, о Кэтрин, о том, как думал, что люблю ее. О старом мистере Макферсоне, который сбил моих родителей на мосту, о том, как банк забрал за долги наш дом, и о том, как я сломался и сбежал с экзамена, когда у окружающих пропали лица.

Утром мы вновь занимаемся любовью. На этот раз она берет меня за руку и водит ею по своему телу. Поначалу я не понимаю, но когда она начинает вздрагивать и вздыматься под моими пальцами, до меня доходит, что она меня учит — и я чуть не кричу от радости.

А потом она лежит, устроившись поуютней, рядом со мной, и ее волосы щекочут мне лицо. Я слегка ее поглаживаю, запоминая ее тело. Хочу, чтобы она растаяла и впиталась в меня, как масло в тост. Хочу вобрать ее и прожить всю оставшуюся жизнь с нею под кожей.

Хочу.

Я лежу, не шевелясь, наслаждаясь ощущением близости ее тела. И боюсь лишний раз вдохнуть, чтобы не разрушить волшебство.