— Это из-за нового закона, — сказала Сноу. — Музеи должны вернуть нам наши священные предметы, верно? И наши тела. Родные могилы и все такое. Это называется «репатриация». Я делала в школе доклад.

— Как зловеще, — изрекла Джозетт, гоняясь иглой за крошечными бусинками, лежащими в крышке банки.

Сноу больше не комментировала сказанное сестрой, как на викторине по словарному запасу, потому что сейчас интересные слова они использовали всегда и славились этим.

— Я хочу, чтобы она вернулась, — прошептала бабушка. — Она сможет отдохнуть на холме рядом со своими родными. Мы воткнем на могиле Лароуз ее собственный фонарик.

— О нет, я его тут же выброшу.

Джозетт притворилась, что теряет сознание, и уронила голову на стол рядом с сигарной коробкой, полной бисера.

— Ну почему у меня ничего не получается? Какая я после этого индеанка?

Она подняла голову и села, отшвырнув кусочек пеллона[263] с крошечным кружком неравномерно нашитых бусин.

— Не делай так, — пожурила сестру Сноу, возвращая его Джозетт. — Ты потеряешь иглу. Бабушка может на нее сесть.

Сноу взяла работу сестры, подцепила бусинки концом иглы и начала быстро нашивать их, добавляя круговые ряды меди, золота и зелени. Джозетт с облегчением наблюдала, как медальон становится все шире и шире.

— Вышивка бисером — твоя стихия, — проговорила она восхищенно. — Любо-дорого посмотреть.

— Ты выбрала для медальона чересчур трудный бисер, — сказала Сноу. — Мелкое граненое стекло.

Джозетт потрогала круги, добавленные сестрой.

— Они такие совершенные. Просто жуть.

Сноу протянула ей медальон, и Джозетт вздрогнула.

— Продолжай! Пожалуйста! — попросила она.

Сноу забрала рукоделие. Теперь медальон был уже размером с четвертак.

Нашив еще несколько рядов, Сноу взглянула на Джозетт и спросила, кому предназначается подарок. Джозетт не ответила. Миссис Пис поставила ногу на педаль швейной машинки, и та громко застучала.

— Папе? Кучи? Лароузу?

— Большое спасибо, — сказала Джозетт сестре, протягивая руку за медальоном. — Дальше я сама.