Книга, о которой я говорю, была своего рода нотописью на элементарном языке нового царства сознания, который я только сейчас начинаю осваивать. С тех пор я пересек экватор и заключил мир с силами Нептуна. Все Южное полушарие раскинулось, предлагая себя, в ожидании, когда его нанесут на карту. Структура сознания полностью обновится. Прошлое, хотя оно и невидимо, не мертво. Оно дрожит, как огромная капля воды на ободке холодного кубка. Я стою, вплотную приблизясь к себе посреди открытого поля света. Я описываю сейчас только то, что было и будет известно о самих себе всем людям до меня и после меня. Я неспособен говорить о чем-то, чего не пережил сам, добавить хоть слово лишнее.

Моя мексиканская инкарнация закончилась, моя североамериканская жизнь позади. Гангстер во мне умер, и фанатик с безумцем тоже.

Космологический глаз

Космологический глаз

Мой друг Райхель тут всего лишь предлог, дающий возможность поговорить о мире, о мире искусства и мире людей, и о вечных ошибках понимания между ними. Когда я говорю о Райхеле, я подразумеваю любого хорошего художника, который видит, что он одинок, презираем, недооценен. В этом мире Райхелей истребляют, как мух. Так будет всегда; за то, что ты иной, за то, что ты художник, наказывают жестоко.

Ничто не изменит такое положение дел. Если внимательно прочитать историю нашей великой и славной цивилизации, если прочитать биографии выдающихся личностей, понимаешь: так было всегда; и если прочитать еще внимательней, поймешь, что эти необыкновенные люди сами объяснили, почему так должно быть, хотя частенько сетуя с горечью на свою участь.

Каждый, кто подвизается на ниве искусства, помимо того, что он живописец, писатель или музыкант, – еще и человек; и тем более когда пытается оправдываться тем, что он художник. Как человека мне жаль Райхеля чуть не до слез. Не просто потому, что он непризнан (тогда как тысячи ничтожеств купаются в лучах славы), но прежде всего потому, что, когда входишь в его комнату в дешевой гостинице, служащую ему мастерской, святость этого места разрывает сердце. Не совсем пещера отшельника, эта его каморка, но опасно близка к тому. Обводишь ее взглядом и видишь, что стены увешаны его картинами. Сами картины святы. Невозможно избавиться от мысли, что это человек, который в жизни ничего не делал из корысти. Человек, которому необходимо писать картины, иначе он умрет. Человек, доведенный до отчаяния и в то же время полный любви. Он безнадежно пытается объять мир своей любовью, которую никто не ценит. И понимание того, что он одинок, всегда одинок, вселяет в него черную печаль.