Родители мои были сравнительно бедные, бережливые, лишенные воображения (отец за всю жизнь не прочел ни единой книги) трудяги. Обо мне заботились достаточно хорошо, и я вел совершенно беспечную и здоровую жизнь до той поры, пока мне не пришлось самому за себя отвечать. У меня не было ни желания зарабатывать себе на хлеб, ни понятия об экономии, я не испытывал ни малейшего уважения ни к старшим, ни к властям, и закон мне был не писан. Родителям и всем вокруг я дерзил чуть ли не с тех самых пор, как произнес первое слово. Городской колледж я бросил – уже через несколько месяцев после поступления меня стало тошнить в его душной атмосфере, скудоумие учебной программы вызывало у меня отвращение. Найдя работу в финансовом отделе цементной компании, я быстро пожалел об этом. Два года спустя отец дал мне денег на Корнелл; денежки я взял и промотал их с любовницей, по возрасту годившейся мне в матери. В родительский дом я вернулся через год или около того, чтобы вскоре навсегда покинуть его, отправившись на Запад. Работал в разных уголках страны, в основном на юго-западе. Брался за любое диковинное и непривычное дело, часто нанимался работником на ранчо. Как раз на пути в Джуно на Аляске, где я вознамерился стать старателем на золотых приисках, меня свалила лихорадка. Возвратился в Нью-Йорк и вел бесприютную и бестолковую жизнь бродяги, подрабатывая там-сям, но нигде не задерживаясь надолго. Я был хорошим спортсменом и в течение пяти лет тренировался каждый день, словно собирался на Олимпийские игры. Своим отменным здоровьем я обязан спартанскому режиму смолоду и постоянной нищете – сей факт, впрочем, меня никогда не беспокоил. Так, безрассудно и мятежно, дожил я до тридцати, был главным смутьяном во всем и страдал главным образом от того, что был слишком честен, слишком откровенен, слишком доверчив и слишком великодушен.

Сызмальства был посажен за фортепьяно, демонстрируя определенный талант к музыке, а позднее занялся ею серьезно, возмечтав стать концертирующим пианистом, да так им и не стал. Бросил это дело раз и навсегда, руководствуясь вечным девизом: «Все или ничего!» Был принужден влиться в портновский бизнес отца, поскольку отец был не в состоянии управляться с делами самостоятельно. Кройку и шитье я так и не освоил, зато начал писать. Наверное, первое, что сочинил я, сидя в отцовском ателье, – пространное эссе об «Антихристе» Ницше. Обычно же я писал письма друзьям, обо всем на свете, длиной страниц сорок-пятьдесят. Это были послания юмористические и напыщенно-интеллектуальные притом. (Я и сейчас больше всего люблю писать письма.) Как бы то ни было, в те времена я и не думал, что когда-нибудь стану писателем – боялся даже помыслить о таком.