Чего ты ищешь, улиточка? Живешь ли ты мгновением или, как профессор Аронакс, тревожишься о будущем?

Улитка начинает взбираться на стену, а Мари-Лора, в насквозь мокрых дядюшкиных домашних туфлях, шлепает к выходу и уже хочет запереть за собой решетку, когда мужской голос произносит:

— Доброе утро, мадемуазель.

Она оступается и чуть не падает. Трость со звоном катится по камням.

— Что в рюкзаке?

Он хорошо говорит по-французски, но сразу понятно, что это немец. Он загородил узкую улочку. С подола капает, в туфлях хлюпает вода, по обе стороны — высокие стены. Мари-Лора по-прежнему держится правой рукой за открытую решетку.

— А там что? Укрытие?

Голос звучит пугающе близко, но в таком узком месте, где эхо отдается от стен, трудно определить расстояние. Ей кажется, что батон в рюкзаке бьется как живой. В нем почти наверняка — туго скрученная полоска. Числа на бумаге — смертный приговор. Дядюшке, мадам Рюэль. Им всем.

— Моя трость, — говорит она.

— Закатилась тебе за спину, милочка.

За спиной у немца — узкий проулок, дальше занавес плюща и город. Там можно закричать, и тебя услышат.

— Вы позволите мне пройти, мсье?

— Конечно.

Однако он не двигается с места. Дверь тихонько скрипит.

— Что вам нужно, мсье?

Голос предательски дрожит; если немец еще раз спросит про рюкзак, у нее разорвется сердце.

— Что ты тут делаешь?

— Нам не разрешают ходить на пляж.

— И ты ходишь сюда?

— Собирать улиток. Мне пора идти, мсье. Позвольте мне взять мою трость.