— Откуда ты знаешь, что она твоя.
— Она моя.
— Но анализ крови на…
— Она моя, — повторил он. — Не нужны мне никакие анализы. Ты вернешься домой, Лорен? Вернешься?
Молчание. Он прислушался, но кроме приглушенного звука работающего мотора, доносившегося откуда-то из отдаленного конца тихой пустынной улицы, не услышал ничего.
— Нора, — сказала Лорен в трубку.
— Что?
— Так зовут твою дочь, Шон.
— Нора, — повторил он, и это слово отозвалось эхом во всем его теле.
Когда Джимми пришел домой, Аннабет уже дожидалась его на кухне. Он сел на стул, стоявший у стола напротив нее, и она улыбнулась ему той самой полузаметной улыбкой для двоих, которую он так любил. Эта улыбка, казалось, говорила ему, что даже если в течение всей последующей жизни он ни разу не откроет рот, чтобы заговорить, она все равно будет точно знать, что у него на уме. Джимми взял ее руку и прижал свой большой палец к ее большому пальцу, рассчитывая, что это придаст ему силы.
На столе между ними стоял монитор, оповещающий о состоянии ребенка. Они использовали его в прошлом месяце, когда Надин слегла с острым фарингитом. Слушая, как она хрипела и задыхалась во сне, Джимми мысленно то видел ее захлебнувшейся, то ожидал, что приступ кашля разорвет ее легкие, и тогда он, не выдержав, вскакивал с кровати, хватал ее в охапку и в одних трусах и футболке несся с ней в приемный покой реанимационного отделения. Девочка быстро поправилась, однако Аннабет все еще не убирала монитор в коробку, стоявшую в стенном шкафу в гостиной. Она включала его на ночь и слушала, как дышат во сне Надин и Сэра.
Сейчас девочки не спали. Из маленького динамика до Джимми доносились их шепот и хихиканье, а это повергало его в еще больший ужас — представлять себе дочерей и в это же время думать о совершенных им страшных грехах.
Эта мысль жила и билась в нем рядом с осознанием этого греха и стыдом за содеянное.
Эта мысль стучала в мозгу, словно капель по темени, она все еще жгла, жжение чувствовалось в животе. Она, как дождем, заливала его.