На следующий год, весной, парламент распустили, прошли выборы. Как и предсказывали, Нобору Ватая с большим отрывом обошел выставленного оппозицией кандидата. Я читал в библиотеке газеты и был в курсе дела – как он выдвинул свою кандидатуру и как проходило голосование, но успех Нобору Ватая почти не вызвал у меня эмоций. Все, похоже, было решено заранее, задолго до выборов и оставалось только аккуратно обвести нарисованную вчерне схему.

Черно-синее пятно на лице не становилось ни больше, ни меньше. Не было ни жжения, ни боли. Постепенно я начал забывать о нем, перестал надевать очки и глубоко надвигать на глаза шапку, чтобы замаскироваться. Вспоминал о нем, когда, выходя днем за покупками, ловил взгляды попадавшихся навстречу людей, видел, как они отводят глаза, но, привыкнув, почти не обращал на это внимания. Мое пятно никому не мешало. Каждое утро за бритьем я внимательно его разглядывал, но никаких изменений не находил. И размер, и цвет, и форма оставались все теми же.

То, что на лице у меня вдруг появилось пятно, заметили всего несколько человек. А именно – четверо: хозяин химчистки на станции, парикмахер, у которого я стригся, продавец из винной лавки Омура да еще знакомая библиотекарша, сидевшая на выдаче книг. И все. На их вопросы я делал озабоченное лицо и бормотал что-то насчет пустяковой аварии. Им этого было достаточно, и они, как будто оправдываясь, начинали вздыхать и ахать.

Мне казалось, что с каждым днем я все больше отдаляюсь от самого себя. Разглядывал свою руку, и возникало ощущение, будто смотрю сквозь нее. Почти ни с кем не разговаривал. Писем никто мне не писал, по телефону не звонили. В почтовом ящике я находил только счета за коммунальные услуги и всякую рекламу – по преимуществу адресованные Кумико каталоги по дизайну и моде, полные фотографий платьев, блузок и юбок весеннего сезона. Хотя зима выдалась холодная, я даже подчас забывал включать отопление: не мог разобрать, то ли дома и вправду холодно, то ли холод – внутри меня. Включал печку лишь после того, как, взглянув на термометр, убеждался, что погода действительно холодная, но, сколько бы комната ни нагревалась, теплее не становилось.

Иногда, как летом, я перелезал через стенку в саду и по нашей извилистой дорожке шел к месту, где прежде стоял брошенный дом Мияваки. В коротком пальто и намотанном до подбородка шарфе шагал по иссохшей за зиму траве; ледяной ветер налетал порывами, нетерпеливо гудел в проводах. Дом Мияваки разобрали до последнего гвоздя, и теперь это место окружал высокий дощатый забор. Через щели я заглядывал на участок, но смотреть там было не на что. Не осталось ничего – ни дома, ни плиток дорожки, ни колодца, ни деревьев, ни телеантенны, ни статуи птицы. Только плоский клочок холодной, черной, плотно утрамбованной гусеницами бульдозера земли, из которой торчало несколько засохших сорняков. Не верилось, что раньше здесь был глубокий колодец и что меня угораздило в него забраться.