Среди пленных, естественно, зрело недовольство. В лагерном мирке, где прежде мы поровну делили все лишения, стала править несправедливость, прорастала глубокая ненависть и подозрительность. Прислужников Громова ставили на легкие работы, они имели привилегии; уделом остальных стала невыносимая жизнь или даже смерть. Жаловаться было нельзя – открытый протест означал гибель. Могли бросить в карцер умирать от холода и голода, удушить ночью во сне мокрым полотенцем, раскроить в шахте череп ударом кирки и столкнуть тело в шурф. Кто будет разбираться, что делается там, под землей, в темной шахте? Подумаешь, пропал человек! Ну и что?

Меня не переставала мучить мысль, что это я свел подполковника с Борисом. Конечно, не будь меня, Громов все равно каким-нибудь другим путем рано или поздно пролез бы в наши ряды – и результат был бы тот же самый. Но мне от этого легче не становилось. Я тогда жестоко просчитался.

Вдруг меня однажды вызвали в барак, где обосновался Борис. С тех пор как мы встречались последний раз, времени прошло порядочно. Он сидел за столом и пил чай, как тогда, у начальника станции. За его спиной по обыкновению, как шкаф, возвышался Татарин, и у него на поясе висел большой автоматический пистолет. Когда я вошел, Борис обернулся и жестом приказал монголу покинуть помещение. Мы остались одни.

– Ну что, лейтенант? Сдержал я свое слово?

Сдержал, ничего не скажешь. Выполнил все, что мне обещал. Я словно заключил сделку с дьяволом.

– Вы получили самоуправление, я – власть, – проговорил сияющий Борис, широко разводя руками. – Мы оба получили, что хотели. Добыча угля растет, в Москве довольны. Что еще нужно? Ты мне очень помог, и я должен как-то тебя отблагодарить.

– В этом нет необходимости, мне ничего не нужно, – сказал я.

– Мы же старые знакомые, лейтенант. Не надо так, – продолжал улыбаться Борис. – Буду краток. Я хочу, чтобы ты находился при мне, стал моим помощником. К сожалению, с мозгами у нас здесь плохо, соображать мало кто умеет. Я вижу: хоть ты и без руки, зато голова у тебя варит. Согласишься стать моим секретарем – не пожалеешь, устрою тебе жизнь полегче. Тогда наверняка выживешь и, может, вернешься в свою Японию. Держись за меня – тебе от этого одна польза.

Вообще-то нужно было сразу прекратить этот разговор. Я не собирался поступать в прислужники к Громову, продавать своих товарищей, хорошо жить за их счет. Откажись я от его предложения, Борис убил бы меня. Смерть бы все решила. Но когда он заговорил об этом, в голове моей родился план.

– Что я должен делать? – спросил я.