— Сами теперь не знаем, куда едем, — сказала она, набирая новую ложку, поняла вдруг, как стосковалась по домашней еде. — От войны бежим, а война уже и позади, и впереди… Помыкаемся, наверное, помыкаемся, да и поедем на свое пепелище. Хоть помереть-то дома.

— Да-а, — сказала хозяйка и вскинула глаза на дочку: — Анфиска где?

— Хвостом вильнула — да и была такова.

— Дождется она у меня! — в сердцах сказала хозяйка. — Вы днем-то поостерегитесь ехать. В нашем селе то же самое, что и всюду.

Поели. Пани Мыльская достала серебряную монету, подала хозяйке.

— За хлеб-соль вашу.

Хозяйка взяла монету, повертела в руках.

— Больно дорого похлебку мою ценишь. Ну да ладно, возьму твой дар. Скоро дочку замуж выдавать. Только и на свадьбах ныне невесело. Сегодня повенчались, а завтра его, глядишь, уже и везут — голова в ногах.

Дочь вздохнула, вышла из хаты, принесла два старых снопа.

— Ложитесь, поспите… Ныне и погулять людям опасно.

— Пойду лошадей напою, — сказал Павел, ему хотелось оглядеться.

— Дочка лошадей твоих напоит, — сказала хозяйка.

Делать было нечего. Павел взобрался на печь. Достал на всякий случай оба пистолета.

Хозяйка медлила уходить.

— Я сказать-то вам что хочу. Вы к Вишневецкому не езжайте. Вишневецкого казаки все равно поймают и в клочья разорвут. Столько от него беды! Послушаешь — сердце заходится. В котлах варил детишек, руки сечет, глаза колет, на колы сажает. Пустеет от него земля.

— Далеко ли он, Вишневецкий? — спросил Павел.

— Верстах в десяти от нас днями прошел.

У Павла сердце так и екнуло. Десять верст всего!

— А давно? — спросил Павел равнодушным голосом.

— Да позавчера. В Погребищах теперь кровавую купель людям устроил. Никакому басурману в злобе за ним не угнаться. А ведь терпит его Господь Бог. И Богоматерь заступница наша, — терпит. Видно, с дьяволом у него договор. Право слово.