И тут все, красивые и безобразные, свежие и увядшие, темноволосые и белокурые, кинулись к Ламме — куда полетели его шляпа и плащ! — и ну ласкать его, ну целовать — в щеки, в нос, в пузо, в спину — взасос!

Между свечей тряслась от хохота baesine.

— На помощь! На помощь! — вопил Ламме. — Уленшпигель, разгони эту рвань! Отстаньте от меня! Не нужны мне ваши поцелуи! Я, слава тебе Господи, женат и все берегу для жены.

— Ах, ты женат? — вскричали они. — Ну так что ж: эдаких размеров мужчинка — не слишком ли это много для нее одной? Дай и нам немножко! Верная жена — это хорошо, а верный муж — это каплун. Боже тебя избави! Ну, выбирай, а то как бы мы тебя не высекли!

— Не стану я выбирать, — объявил Ламме.

— Выбирай! — настаивали они.

— Не выберу, — отрезал Ламме.

— Не хочешь ли меня? — спросила славненькая белокурая девчонка. — Я девушка не гордая — кто меня любит, того и я.

— Отстань! — сказал Ламме.

— А меня не хочешь? — спросила прехорошенькая, черноволосая, черноглазая смуглая девушка, точно изваянная ангелами.

— Я пряничной красоты не люблю, — отрезал Ламме.

— А меня не возьмешь? — спросила мощная девица с заросшим волосами лбом, густыми сросшимися бровями, большими, с поволокой, глазами, ярко-красными мясистыми, как угри, губами, красным лицом, красной шеей и красными плечами.

— Я не люблю раскаленные кирпичи, — отрезал Ламме.

— Возьми меня! — предложила девочка лет шестнадцати, с мордочкой, как у белки.

— Я грызунов не люблю, — отрезал Ламме.

— Что ж, придется высечь! — рассудили девицы. — Но только чем? Ременными кнутиками. Славно взбодрим! Самая толстая шкура не выдержит. Возьмите десять кнутов. Как у возчиков и у погонщиков.

— Уленшпигель, спаси! — взревел Ламме.

Уленшпигель, однако ж, не отзывался.

— Нехороший ты человек! — сказал Ламме, ища его глазами по всей комнате.