Потрескивало в камине пламя, время от времени поднимала сонные глаза на хозяина Паранька, собачка, которую он недавно выпросил у знакомых, стучала о ночные стекла пороша, а Сергей Михайлович сидел, держа письмо в руке, прищуренным взглядом ловил легкие язычки синеватого пламени, которое прорывалось сквозь корочку каменного угля.

Он понимает ее, Ольгу. После всего пережитого, виденного, отобравшего у нее лучшие годы жизни, вернуться и застать... вернее, не застать никого и ничего, что напоминало бы о дорогом прошлом. И хотя борьба продолжается, но для нее она стала уже чем-то недоступным, далеким — пришла новая поросль, родились новые товарищества, новая система конспирации, куда, разумеется, не так просто проникнуть.

Конечно, есть и нечто другое, другая причина, о которой предпочтительнее умолчать. Причина эта — разочарование, неверие. Скольких оно, это чувство, обессилило, расслабило, у скольких отняло волю к борьбе! Даже из тех, кого он знал или знает... Ссылка, эмиграция, потеря ребенка, мужа... Не каждая женщина может выдержать такое. Одних борцов невзгоды закаляют, других ломают, некоторых доводят до сумасшествия.

— Сергей, тебе же рано вставать, — послышался голос жены. — Почему не ложишься?

— Разволновало меня это письмо. Не могу спать.

Фанни придвинула стул, села, поеживаясь, накинула на себя плед, густые волосы черным туманом покрывали ее плечи.

— Понимаешь, Фаничка, какое это мучение — утрата надежды, веры? Человек отдает все, что может отдать, даже больше возможного... И потом вдруг наступает разочарование...

— Ольга ведь об этом не пишет.

— Не пишет... Да и не только об этом речь. Нам с тобой, хотя мы и в эмиграции, много бедствуем, легче. Мы не ходим по тем улицам, мимо тех домов, где когда-то закипала наша молодая свобода. Представляю — мне бы сейчас очутиться в Петербурге... Думаю, не восхищение вызвали бы у меня многие встречи...

— От Пашеты давно ничего нет, — размышляла вслух Фанни. — И Лилли молчит.

Пашета, сестра Фанни, жила в Петербурге, где должен был состояться суд над ее мужем Василием Карауловым. Его схватили, как только у Пашеты родился ребенок. Отправили в Шлиссельбург, и вот уже три года они ждут суда, и вообще неизвестно, состоится ли процесс.

На станции крикнул паровоз, и Паранька чутко насторожила уши.

— Белое безмолвие, — сказал Сергей Михайлович. — Там сейчас снега... На всех языках все молчит, как писал Шевченко.

— Почему ты так редко говоришь по-украински?

— Не с кем, не то говорил бы чаще.

— Обучи меня.

— Обучить можно, для этого нужно время.