— Забыть тебя? — проговорила я, когда ко мне вернулся дар речи. — Нет, просто я очень удивилась.

Я глядела на нее и нервно сглатывала. Глаза у нее были все такие же карие, ресницы темные, губы розовые… И все же она переменилась. Это было заметно сразу. Вокруг рта и на лбу появились одна-две морщинки — свидетельство лет, прошедших с тех пор, когда мы были любовницами; отросшие волосы были собраны в высокую, отливавшую глянцем прическу. С морщинками и этой прической она не походила больше на прехорошенького мальчишку; девочка-посланница, назвавшая ее «леди», была права.

Китти изучала меня так же пристально. Наконец она произнесла:

— Ты очень изменилась…

Я пожала плечами.

— Конечно. Тогда мне было девятнадцать. А теперь — двадцать пять.

— Двадцать пять тебе исполнится через две недели. — Ее губы чуть дрогнули. — Видишь, я помню.

Я чувствовала, что краснею, и не могла открыть рта. Китти посмотрела мимо меня, в палатку.

— Представь себе, как я удивилась, когда недавно сюда заглянула и увидела тебя на подмостках, произносящей речь. Никогда бы не подумала, что ты кончишь тем, что будешь защищать с трибуны права рабочих!

— Я тоже. — Я улыбнулась, она ответила улыбкой. — Как ты здесь оказалась?

— Я снимаю комнаты в Боу. Всю неделю только и слышала, что надо быть в воскресенье в парке — такое там готовится грандиозное событие.

— Да что ты?

— Да-да!

— И… ты здесь одна?

Ее взгляд скользнул в сторону.

— Да. Уолтер сейчас в Ливерпуле. Вернулся к работе театрального менеджера, владеет там на паях концертным залом, снял для нас дом. Когда там закончится ремонт, я к нему поеду.

— Ты по-прежнему выступаешь?

— Не так часто. Мы… у нас был совместный номер…

— Знаю. Я вас видела. В Миддлсексе.

Ее глаза округлились.