Скобы на двери в кубрик были обмотаны проволокой. Ломая пальцы, Федосьев отгибал толстые стальные нити. Кто их здесь накрутил? Ромка?.. Зачем?.. Запер кого-то в кубрике и побежал за помощью?.. Куда? Почему не на «Гордый»?.. Почему Катя в трюме вместе с пленниками? Она по-прежнему заложница?.. Почему Ромка не вывел её на берег?.. Она зовёт на помощь?..

Федосьев вытащил револьвер и распахнул дверь — из тёмной железной утробы трюма, как из чрева печи, его опалило пыточным жаром. В застойном дымном мареве Федосьев разглядел на трапе Мамедова.

— Стоять!.. — рявкнул Федосьев, наводя на него револьвер.

Но снизу, из удушливой глубины кубрика, внезапно грохнуло — это выстрелил Иван Диодорыч. Федосьев не был ему другом, к тому же целился в Хамзата — о чём тут размышлять?.. Петька Федосьев выронил револьвер и боком повалился в дверной проём — прямо на Мамедова.

…Команда выбиралась из трюма, и дымный воздух над затоном казался свежим и благоуханным, как в райском саду. Сомлевших Митьку Ошмарина и Дудкина вытащили под руки. Все дышали по-собачьи — открытыми ртами. Боцман Панфёров изнурённо сел на скамейку, будто завершил долгий путь, а Павлуха Челубеев опустился на карачки, отвесив брюхо, и сипел. Серёга Зеров взял на камбузе ведро на верёвке, черпал воду из-за борта, где не плавала нефть, и плескал на товарищей. Мамедов почти вынес Алёшку.

— Иди оклемайся! — выгнала Ивана Диодорыча Стешка. — Я тут сама!

Затон горел. От нефтеперекачки осталась лишь какая-то чёрная скорлупа, торчащая из плавучего костра. Пылающее озеро уже доползло до пароходов, стоящих вдоль дамбы, и пароходы тоже горели. «Лёвшино» горел левым бортом. Всё горело. Клубился глухой дым, в его разрывах сияло небо.

И вдруг надстройка буксира так знакомо дробно загрохотала, а носовую палубу взрыли фонтанчики щепок. Панфёров в изумлении вскочил на ноги — поперёк груди у него зияла строчка из трёх кровавых дыр — и упал ничком.

— Пулемёт!.. — заорал Серёга Зеров.

Откуда-то с берега по «Лёвшину» стегали очереди.

Команда ошалело ломанулась обратно в надстройку, только Сиваков и Подколзин кинулись с носа буксира на берег — и тотчас покатились по траве, пробитые пулями. Пули прошивали насквозь тонкие стены надстройки.

А рядом вдруг взорвался пароход «Скобелев»: в его окнах блеснуло, и брызнули стёкла. В тёмную муть над трубой взлетели обломки досок, лоскутья железа от крыши и спасательные круги. По «Скобелеву» ударили из пушки. Точнее, ударили по «Лёвшину», однако попали в «Скобелева».

Мамедов пихнул остолбеневшего Нерехтина в проход надстройки.