Никто на его месте не отказался бы, заключила Озла.

– Я пока не могу об этом думать, – продолжал Филипп. – Пусть сначала закончится война. Сейчас просто некогда. Но Лилибет сказала, что будет по-прежнему мне писать. Она никогда и не прекращала. – Он перевел взгляд на Озлу: – А ты прекратила.

Озла резко выдохнула, как от удара под ребра.

– Я рассказал тебе такое, о чем не рассказывал никому, Оз. О мысе Матапан, о том, как я высвечивал цели в темноте и смотрел, как они идут ко дну. И вот я снова ухожу в море, а ты вдруг перестаешь писать. Вот я и решил, что ты, видимо, остыла, отстраняешься, и мне следовало бы отпустить тебя, потому что да, ты права, я не начинал отношения с тобой с мыслью, что это надолго. И в таком случае, если ты хочешь отстраниться, твое право, и надо тебе это позволить. А потом я возвращаюсь домой, и на Рождество ты падаешь ко мне в объятия, как будто ничего не произошло, и снова кружишь мне голову, но так и не объясняешь, почему раньше прервала связь. Ты даже не сказала, напишешь ли мне снова… Может, я и ввел тебя в заблуждение, но ты и сама не без греха. Ты тоже ввела меня в заблуждение.

Ах, как хотелось Озле заорать: «Я не виновата! Я защищала тебя – я отстранилась, чтобы от тебя отстала контрразведка!» Но ничего этого она сказать не могла. Он еще немного подождал объяснений, но Закон о государственной тайне свинцовым ошейником сдавил ей горло.

– По крайней мере, с Елизаветой я точно знаю положение дел, – сказал он наконец.

– А знаешь ли ты, кто ты рядом с ней? – огрызнулась Озла. – Со мной ты будешь просто Филиппом. А с ней навсегда останешься всего лишь мужем королевы. Думаешь, тебе подходит роль вечного Альберта при ее Виктории?[81] Я вот не думаю. Ты начнешь умирать от скуки уже через три года.

Теперь настала его очередь выглядеть так, будто его ударили. Молчание было бесконечным, напряженным, страшным. Где-то вдалеке пробили часы. Наконец Озла встала, отстегнула с платья морской значок и положила ему на ладонь:

– Желаю удачи на «Уэлпе».

Не отвечая на его ошарашенный взгляд, она повернулась и пошла – осторожно, шаг за шагом – к билетному киоску, чтобы узнать, когда отходит следующий поезд на Блетчли. Еще не угасла надежда, что Филипп побежит за ней – что их взаимное притяжение пересилит его смутные планы стать частью семьи, да еще и королевской. Но она знала, что не побежит.

И еще кое-что она знала. Если сделать все необходимые шаги, один за другим, она доберется, куда надо – к билетному киоску, в Блетчли, к остатку своей жизни, – не развалившись на кусочки. Ведь по большому счету тот факт, что она потеряла Филиппа, не имел ни малейшего значения. Не сейчас, не в мире, где готовится высадка союзников в Европе, где миллионы людей гибнут по всему земному шару. Рядом с этим разве имеет значение, что ей кажется, будто изнутри ее раздирают раскаленные щипцы.