Войдя в квартиру, Ульрика кинулась в комнату Юлии — посмотреть, спит ли дочь, и Ахим подумал, что домой она спешила, собственно, лишь оттого, что не хотела слишком долго оставлять девочку одну. До чего же все-таки заботливые существа эти мамаши, подумал он. Потом Ульрика скинула туфли на невероятно высокой шпильке, сняла вечернее платье и положила на трюмо украшения, появившиеся, как заметил Ахим, за время его отсутствия. Это были бусы из настоящего жемчуга, кольцо с рубином и массивный золотой браслет — фамильные драгоценности, которые мать тайком отдала Ульрике в день похорон отца. Такова его воля, сквозь слезы прошептала мать, он завещал драгоценности тебе, а не Ингеборг, потому что был уверен, что она с легкостью продаст их, если ей понадобятся деньги. Скрепя сердце Ульрика взяла драгоценности, твердо решив, что это будет последней уступкой старому миру.

— У меня такое ощущение, — сказал Ахим, разглядывая золотые побрякушки, — будто это по ошибке находится здесь, а не в витрине ювелирного магазина.

Ульрика осталась в одной нижней юбке. Она села с ногами на кушетку и закурила сигарету.

— Как же хорошо дома! — Сделав несколько глубоких затяжек, она добавила: — Не знаю, как на тебя, но на меня все эти официальные речи нагоняют жуткую тоску. Столько в них казенщины, высокопарности, трескотни. Даже Дипольд не смог найти нормальных, человеческих слов…

Ахим бросил пиджак на спинку стула, снял галстук, расстегнул ворот сорочки и с улыбкой подхватил:

— Иные наши товарищи, видимо, мнят себя эдакими вожаками стада овец — куда они пойдут, туда и все за ними. Хотел бы я на них поглядеть, случись им объяснять политику партии в Западной Германии. Там бы даже самая доброжелательная аудитория согнала их с трибуны, если б они по привычке принялись усыплять публику гладенькими фразами…

Говоря это, Ахим прекрасно отдавал себе отчет в том, что может позволить себе подобное вольнодумство только в обществе Ульрики и самых близких друзей. Ибо, отважься он на такие речи, пусть даже из лучших побуждений, в официальном кругу, те же самые ораторы как пить дать заклеймили бы его как изменника родины, как гнилого интеллигента, чуждого делу революции.

Ульрика же обнаружила в его саркастическом замечании несколько неожиданный смысл.

— Вот ты и проговорился, — сказала она торжествующе, с той радостью, какую испытывала на уроках, когда до правильного ответа додумывался какой-нибудь туповатый ученик. — Ловлю тебя на слове. Ты, оказывается, тоже все еще мыслишь категориями единой Германии.

— Не понимаю, о чем ты?