Ты бываешь один, Чинаски, подумал я, лишь когда едешь на работу или с работы.
Наконец я улегся на живот. Все болело. Скоро назад на почту. Если удастся уснуть, будет легче. То и дело я слышал шелест страницы, чвак поедаемой конфеты. То был вечер одной из ее писательских мастерских. Если б только она еще свет выключила.
– Как мастерская прошла? – спросил я с живота.
– Меня беспокоит Робби.
– О, – сказал я, – что случилось?
Робби был парнем лет под 40, всю жизнь прожил с мамой. Он писал, как мне сказали, ужасно смешные рассказы о католической церкви – и больше ничего. Робби в натуре отрывался на католиках. Журналы были просто не готовы к Робби, хотя кто-то в Канаде его как-то напечатал в журнале. Я видел Робби в один из своих выходных вечеров. Я отвез Фэй к тому особняку, где они читали друг другу все это барахло.
– О! Вон Робби! – воскликнула Фэй. – Он пишет ужасно смешные рассказы о католической церкви!
Она показала его мне. Робби стоял к нам спиной. Жопа у него была широкой, большой и мягкой; она свисала ему в брючки. Неужели не замечают, подумал я.
– Не хочешь зайти? – спросила Фэй.
– Может, на следующей неделе…
Фэй положила в рот еще одну шоколадку.
– Робби встревожен. Он потерял работу экспедитора на грузовике. Он говорит, что не может писать без работы. Ему нужно ощущение надежности. Он говорит, что не сможет писать, пока не найдет другую работу.
– Ох черт, – сказал я, – я могу найти ему другую работу.
– Где? Как?
– На почте людей берут налево и направо. И платят неплохо.
– НА ПОЧТЕ! РОББИ СЛИШКОМ РАНИМ, ЧТОБЫ РАБОТАТЬ НА ПОЧТЕ!
– Извини, – сказал я. – Я думал, стоит попробовать. Спокойной ночи.
Фэй не ответила. Она рассердилась.