– У вас давление девятнадцатилетнего, – сообщил он мне.

– На хуй. Слушай, разве это по закону – чтоб человеческие сердца вот так валялись?

– Я за ним вернусь. Теперь вдохните!

– Я думал, что меня почтамт с ума сводит. А теперь еще и ты возник.

– Тихо! Вдох!

– Мне нужен хорошенький кусок молодой пушнины. Вот что со мной не в порядке.

– У вас позвоночник смещен в четырнадцати местах, Чинаски. Это приводит к напряженности, имбецильности и зачастую – к безумию.

– Херня! – ответил я…

Не помню, как этот господин ушел. Я проснулся на оттоманке в 1.10 дня, смерть после полудня – и стояла жара, солнце продиралось через мои драные жалюзи и покоилось на банке в центре кофейного столика. Фрэнсис осталась со мной на всю ночь, тушилась в алкогольном рассоле, купалась в слизистой вытяжке дохлой диастолы. Сидела в своей банке.

Она походила на жареного цыпленка. То есть до того, как его поджарили. Вылитая просто.

Я взял ее, поставил в шкаф и накрыл драной рубашкой. Потом сходил в ванную и проблевался. Закончил, сунулся мордой в зеркало. По всей физиономии повылазили длинные черные волосы. Неожиданно пришлось сесть и посрать. Получилось хорошо и жарко.

Позвонили в дверь. Я закончил подтираться, влез в какую-то старую одежонку и подошел к двери.

– Кто там?

Снаружи стояли молодой парень с длинными светлыми волосами, свисавшими на лицо, и черная девчонка – она не переставая ухмылялась как ненормальная.

– Хэнк?

– Ну. Вы кто, парни?

– Она – женщина. Ты разве нас не помнишь? С вечеринки? Мы принесли цветочек.

– Ох, блин, ну заходите.

Они внесли цветок – нечто красно-оранжевое на зеленом стебле. Осмысленнее прочего, если не считать того, что цветочек загублен. Я нашел вазочку, поставил цветок в нее, вынес кувшин вина и поставил его на кофейный столик.