Ильязд отвернулся и обратился к остальным: “Шоколад, вероятно, болен, разрешите мне удалиться”.

Но Шоколад, подбежав сзади, вцепился в бок Ильязда и продолжал неистовствовать:

– Но они не так глупы и наивны, как ты воображаешь.

– Оставьте меняя в покое, – рассердился Ильязд, пытаясь избавиться от клещей Шоколада.

– Ты хотел нас оставить в дураках, – не унимался тот, – но я тебе не Хаджи-Баба, меня сказками о Попугае и “Девяносто пяти” не проведешь, – и отскочив в угол: – связать его!

В минуту Ильязд был на полу и связан.

Скопец, сидя около него на полу на корточках, продолжал:

– Почему ты не хочешь выдать своих, если ты не с ними? Отвечай. Ты предпочитаешь ерзать, вместо того чтобы разговаривать. Не бойся, не таращь глаз, они и без того достаточно велики. Не думаешь ли ты, что мы будем тебя пытать или мучить? Или ты воображаешь, что, отмалчиваясь, ты играешь роль героя? Дурак ты, а не мудрец. Я гораздо лучше тебя все знаю. И что оружие сложено в подвалах Дворца принцесс⁵, и что роют ход из цистерны Провалившегося дворца⁶, и кто такой Суваров, и кто такой Триодин⁷, и что Сатурн встретится скоро с Юпитером. Я только хотел раскусить тебя. И вот теперь раскусил. Дурак ты, вот и все. И все твое презрение к русским, и любовь к нам, и дружба с Хаджи-Бабой – скорлупа, и к тому же не опасная даже для моих стариковских зубов. А под скорлупой – такой же негодный плод, как и все прочие. Но тебя-то мне не жалко, такую рвань и жалеть нечего.

Послезавтра посадим на судно и проваливай к черту. А вот кого мне жалко, это бена Озилио, который, вместо того чтобы оскопиться, как я, всю жизнь, всю жизнь проболтался с длиннейшим удом и даже в старости не может успокоиться. Но в жопе твоей он, может, и не ошибся, а вот мозги у тебя достоинствам не соответствуют.

И, подскочив, скопец снова стал разматывать слюну. Ильязд неожиданно успокоился:

– Кто тебе сказал, что я тебя боюсь, твоего уда мне опасаться нечего.

Карлик снова рассвирепел:

– Молись до конца своих дней за Хаджи-Бабу. Если бы не слово, которое он заставил меня дать, я бы выдрал твой поганый язык и содрал с тебя шкуру. Но мне за твои слова заплатит Озилио. Оставь мне свой адрес, я его уд пришлю тебе по почте, – и выбежал из комнаты. Молчаливая публика немедленно развеселилась. Ильязда развязали, успокоили насмешками над Шоколадом и остротами, увели в комнату, где он ночевал накануне, и все повалились спать. Но спать помешали не только впечатления, но и внезапный ветер.

Он начался после полуночи, зашатал кипарисы, забегал по крышам, спрятал луну, выбил немало стекол, ворвался в комнаты и зашуршал в углах. Откуда среди лета, совершенно осенний, холодный и говорливый? Один из евнухов сел на постели, зажег было свечу, но та вскоре погасла. И никто больше не встал и не зажег света и не попробовал заменить чем-нибудь вывалившийся кусок стекла, только все простонали и проворочались до утра, то и дело вслух проклиная отсутствующего Шоколада.