Он медленно опустился, сел, снял с себя обувь, потом платье, белье, все, что на нем было, свернул в узел и бросил через стену в пустырь. Вскарабкался и теперь голый стоял над морем. Ему принесут новые одежды, разумеется, думал он, скорее бы только, холодно. Яя2 принесет и корону, и мантию, и прочие принадлежности его будущего звания царя царей. Если царство коммунизма, почему бы и не царь царей. Нет, Яя ничего больше не принесет. Хорошо, если ему удастся достать что бы то ни было, новое, какую-нибудь форму. Яя и сам больше не явится, ведь Константинополь уже умер.
– Жалею ли я? – спросил себя громко Ильязд. – Нет, не жалею. Нет, не жалею, – закричал. – Не жалею, не жалею, – прислушиваясь, нет ли эха. Но эха не было. В непостижимом одиночестве, начинавший зябнуть, выкрикивая обрывки слов, переминаясь с ноги с на ногу, подпрыгивая, уже беснуясь, Ильязд метался по небольшому участку приморской стены, от одного выреза до другого, время от времени останавливаясь и не понимая, почему же так тихо, почему так прохладно, больше нет ни извержения, ни зарева, а одна только последняя ночь человечества. И вытянув руки, и потрясая кулаками, кричал: – Не жалею, не жалею.
“А Хаджи-Баба?” – подумал он вдруг. И неожиданно ему вдруг действительно стало холодно. Захотел оказаться у себя дома. Согреться, выпить чаю, расположиться на матрасе и приняться при свечке выпиливать бессмысленные стихи. Сразу пропал пыл и к новому городу, и к ночным событиям.
Ибо все могло пройти и исчезнуть. Обрушиться храмы, города, государства, а бессмертный Хаджи все также будет сидеть, поджав ноги, и бормотать все те же пустяки. Все также будет он тянуть свой чубук, кряхтеть и кашлять и штопать изношенные штаны. Все также будут цвести его глаза и рокотать речь, отливать серебром виски и пламенеть борода, все таким же останется его гостеприимство и пухлой ладонь.
“Отчаянье, стучись в мою дверь. Сколько бы я ни медлил, я все равно впущу тебя”.
– Это вы, Ильязд, в чем дело, почему вы раздеты? – Ильязд видел, как из темноты выступил Триодин. Он тяжело дышал, прерывал каждое слово на половине и сплевывал набегавшую слюну. – Хорошо бы передохнуть минуту, да лучше не садиться, – продолжал он, уже позабыв о вопросе и не дожидаясь ответа. Он упер руки в бока и стал ходить взад и вперед, с шумом втягивая воздух через ноздри3.
– Вы и сегодня не смогли расстаться с вашими шутовскими шарами, – вдруг огрызнулся Ильязд, удивившись самому себе.
– Необходимо, меня могут иначе не узнать. Я только что сделал не менее пяти километров. Айя София может считаться окруженной. Единственный подступ остается с моря. Вас нарочно оставили тут.